Сергей Трифонов – Полет Пустельги (страница 31)
Вскоре Мильх создал в Бразилии дочернюю компанию «Люфтганзы», синдикат «Кондор», в распоряжении которого направил летающую лодку (самолет — амфибия) «Вааль». Самолет обслуживал оживленный рейс вдоль побережья страны. «Люфтганза» выполняла различные заказы. Ее самолеты перевозили деньги и почту, золотые слитки, упаковки акций и облигаций, произведения искусства для известных европейских аукционов, живые цветы из Голландии, икру, меха, красную рыбу и осетрину из России, модную одежду и обувь из Парижа и Вены, партии знаменитых швейцарских часов из Берна, Цюриха и Лозанны. Амбиции правления компании и Мильха не имели границ. В декабре он добился создания германо-испанской авиакомпании «Иберия» и самолеты стали выполнять регулярные рейсы из Берлина в Мадрид. Таким образом, маршруты «Люфтганзы» достигли предела европейского континента. Для прокладки трансатлантических маршрутов у Германии не было соответствующих машин. Зато они были у американцев. В мае двадцать седьмого года американский летчик капитан Чарльз Линдберг совершил первый в истории авиации беспосадочный перелет через Атлантику и приземлился в Париже.
Кулешов надавил на газ, и видавший виды «виллис» помчался по разбитым берлинским улицам. Проскочив Унтер-ден-Линден, они вырвались на широкое шоссе, идущее на запад в сторону реки Хавель, на транспортную ось «Восток — Запад». Здесь разрушения были не такими сильными. Попадались даже целые кварталы жилых домов, нетронутые бомбами и снарядами. Мирное население и военнопленные, словно муравьи, копошились на уборке мусора, длинными встречными колоннами с большим количеством ручных тележек и детских колясок, нагруженных скарбом, двигались по обочинам. Машина выскочила на небольшую площадь, свободную от разбитой техники и заполненную множеством снующих людей. Кулешов, притормозив, со знанием дела заметил:
— Рынок у них тут. Базар. А по существу, барахолка.
Савельев взял вещмешок с продуктами, выбрался из машины и стал вместе с водителем пробираться вдоль торгующей публики. У поваленного на бок трамвая кучковались продавцы цветов. Он сразу обратил внимание на нарциссы. Желтые и белые, они огромными охапками теснились в ведрах с водой, стоявших на брусчатке. Он в жизни не видел такого количества нарциссов. Пожилая немка приподнялась с ящика и обратилась к нему:
— Герр официр. Они лючщий в Берлин. Фаш фрёйлен, одер фрау, их любить.
Савельев набрал большой букет цветов и стал выяснять, что он должен за них. Немка смущенно пожала плечами, однако ее голодный взгляд выдавал тот желаемый эквивалент, который она надеялась получить за свои прекрасные весенние цветы. Он вынул из вещмешка содержимое: банку свиной тушенки, банку рыбных консервов в масле, банку сгущенного молока, пакетик сахара-рафинада, буханку хлеба. Потом все снова запихал в мешок, сунул обалдевшей немке в руки и, взяв букет цветов, стал уходить. Цветочница догнала его, схватила за рукав, потрясла вещмешком и взволнованно заговорила:
— Так много. Так много. Так не можно.
— Данке. Алес гут. Можно, можно. — Савельев похлопал ее по плечу и отдал честь.
Отдел контрразведки армии размещался на первом этаже уцелевшего здания, в котором еще недавно располагалась почта. Помещений было много. Часть из них переоборудовали в казарму для бойцов взвода, часть — в офицерское общежитие, три небольших комнатки отдали переводчицам и связисткам под спальни. Старшина Кухаренко не забыл и себя. Сославшись на то, что ему необходима каптерка, он занял одно из самых больших помещений. Установил там где-то раздобытую необъятных размеров кровать и оборудовал нечто подобное офицерскому кафе с баром и невиданным ранее электрическим чайником. Кроме того, старшина обустроил одну из лучших комнат для столовой. Или, как он любил выражаться, «зал для приема пищи личным составом». На стенах он развесил фотографии немецких актрис и фотомоделей в облегченных одеяниях. Старшина считал, что подобный вид улучшает пищеварение командиров и бойцов. Начальник политотдела армии, завидев эту галерею, отреагировал просто:
— Снять срамоту.
Старшина обиделся, но приказ исполнил. Теперь стены были украшены репродукциями фламандских мастеров из трофейных глянцевых журналов, изображавших главным образом гастрономические пристрастия художников. Все это Кухаренко нашел на складе почты. И остался очень довольным. Часть кабинетов отвели розыскному отделению, часть — следователям, а в подвальном помещении разместили камеры для задержанных.
В кабинете Савельева поставили большой сейф, старый кожаный диван, два кресла, резного дерева письменный стол и платяной шкаф. Кирпиченко, проведав как-то своего друга, с завистью заметил:
— Ну ты, Савельев, даешь! Всякую скромность потерял. Кабинет прямо как у наркома.
Когда Савельев приехал, было уже почти девять. Шла ежедневная напряженная работа. В коридоре под охраной автоматчиков на лавках сидели ожидавшие допроса немцы. Бойцы вводили и выводили новых задержанных, военных и штатских. Сновали оперативники, следователи, переводчицы. Не успел майор сделать и пяти шагов, как по отделу разнеслась весть: Савельев прибыл с большущим букетом цветов. Из всех дверей повалил народ. Личный состав хотел знать, что происходит.
Савельев в конце коридора увидел Сизову, красивую, стройную, в новой гимнастерке, в сапожках, по моде ушитых в трубочку. Он остановился с охапкой нарциссов как вкопанный. Напряжение достигло предела. Казалось, что стены искрятся от электрических разрядов. Лена, осторожно отодвинув людей (некоторые же сами расступились перед ней), медленно, глядя Савельеву прямо в глаза, со счастливой улыбкой на лице двинулась ему навстречу. Левой рукой взяла цветы, правой обняла его за плечо и, встав на носки, поцеловала в губы.
Тут все взорвалось. Раздались крики «Ура!», заглушаемые шквалом аплодисментов. А некоторые, самые дерзкие, орали: «Го-о-орько!!!» Вперед вышел помощник Савельева капитан Вершинин и скомандовал:
— Отставить! Все за работу. — Затем подал знак Кухаренко, взял под руки влюбленных и повел их в столовую.
Старшина хлопотал за столом. Ему молча, сохраняя нейтралитет, помогал старший сержант Кулешов. Вошли еще несколько офицеров. Когда в стаканах солнечным цветом заиграл коньяк, предусмотрительно разлитый старшиной, Савельев встал, держа за руку Лену, и просто сказал:
— Друзья! Я люблю эту женщину. Я прошу у нее прощенье за то, что от страха не мог ей в этом признаться раньше. За Лену!
Все дружно опрокинули стаканы и быстро налили вновь. Закусив, капитан Вершинин поднял бокал за Савельева. Снова налили. Лена предложила выпить за всех погибших, оставшихся в живых, за весь отдел армии. Выпили. Кухаренко потянулся за бутылкой, чтобы наполнить стаканы. Савельев опередил его:
— Отставить. Работы невпроворот. Мы с лейтенантом Сизовой едем в госпиталь допрашивать пилота Гитлера. — Лена состроила жалостливую гримасу, показывая, какой у них жестокий и черствый начальник. — Вершинин остается за старшего. Если что экстренное, звони в госпиталь.
Когда все вышли, Лена, крепко прижавшись к любимому, спросила:
— Сашенька. Как же ты решился? Я уже думала всю жизнь в девках проходить.
Он честно признался:
— Не знаю. Какой-то знак сегодня сверху был. Устами подполковника Кирпиченко. Женись, говорит, Саня, да женись. — Они громко рассмеялись. — Кирпиченко в шаферы набивается. Ты согласна?
Она провела рукой по его лицу.
— Я, милый, для тебя на все согласна.
Департамент гражданской авиации Министерства транспорта рассматривал различные кандидатуры летчиков «Люфтганзы» для полета через Россию в Китай и Японию. Мильх предложил и мою кандидатуру, которая по всем параметрам и при его поддержке должна была стать проходной. Но ни я, ни Мильх не ведали, что на имя директора департамента Эрнста Бранденбурга из федерального МВД поступила справка. В ней сообщалось о том, что пилот первого класса «Люфтганзы» Ганс Баур является активистом национал-социалистической рабочей партии Германии, запрещенной властями ряда земель, в том числе Пруссии и Саксонии, еще до «пивного путча» двадцать третьего года. Бранденбург пригласил Мильха и устроил ему разнос:
— Вы что, хотите поссорить меня с министром внутренних дел? Или устроить скандал в Рейхстаге? Забирайте документы Баура, и чтобы я больше о нем никогда не слышал.
Это происходило в двадцать шестом году. Именно тогда я вполне осознанно вступил в ряды НСДАП. Хотя, конечно, никаким активистом не являлся. У меня для этого просто не было времени. Но, чтобы понять дальнейший ход событий, необходимо вернуться в весну двадцать третьего.
Бавария представляла собой котел кипящих политических страстей. НСДАП была всего лишь одной из многочисленных праворадикальных сил. Причем ни самой многочисленной, ни самой влиятельной. Бавария стала прибежищем всякого рода националистических организаций. Основу их составляли массы безработных офицеров и унтер-офицеров, чиновников, мелких торговцев. Особой воинственностью выделялись Союз баварских офицеров, Стальной шлем, Союз ветеранов войны, Союз ветеранов Добровольческого корпуса. Многочисленных беженцев с правыми взглядами из других германских земель, где были созданы коалиционные правительства социал-демократов и коммунистов, возглавлял генерал Людендорф. Однако у баварцев он вызывал отвращение из-за его протестантских нападок на католическую церковь. Кроме того, его все равно воспринимали как прусака. Тем не менее генерал имел большой вес среди командного состава армейских частей, и особенно гарнизона Мюнхена, как герой Первой мировой войны.