Сергей Трахимёнок – Записки «черного полковника» (страница 20)
Фраза не закончена, но мать понимает, в чем дело.
– Федя, – говорит она старшему сыну, – отдай ракетку Алесю.
Федька внешне покорно протягивает младшему ракетку, садится на качели и начинает раскачиваться.
Антону нет интереса играть с Алеськой, но он понимает правила игры, которые установлены взрослыми, и некоторое время перекидывает шарик. Затем бросает ракетку на стол и присоединяется к Федьке.
Снова раздается голос Алеськи:
– Мама, а чё они…
– Иди сюда, – говорит ему мать. – Видишь, они уже большие и им неинтересно с тобой.
Предложение матери перейти в беседку, где взрослые говорят о своих делах, гораздо интереснее, чем безуспешные попытки влезть в компанию подростков. И самый младший Макаревич идет к матери в беседку, садится рядом и на какое-то время забывает свои обиды, слушая дядю Леню и мать, которая недавно посетила тепличный комбинат и увидела, как там выращивают помидоры.
– Там стерильность полная, – говорит она Корбалевичу и Серебрякову. – С одной стороны оранжереи кусты помидоров размерами с двухэтажный дом, а с другой – железные цистерны, похожие на те, что бывают на нефтебазах. В этих цистернах сплошная химия и ни крупинки земли. Так что же вы хотите, чтобы там выросло? Вот они и растут, калиброванные, чистые, но не живые.
– Все, готово! – кричит хозяин и несет охапку шампуров в беседку.
Мать тут же снимает с нескольких шампуров кусочки мяса, кладет на них лук и хлеб и дает в руки Алеське. Тот, понимая свою миссию, идет к старшим ребятишкам не только в качестве посла мира, но и с дарами. Мать устанавливает блюдо на табуретке рядом с качелями, дает установку старшим «не обижать Алеся» и возвращается в беседку.
Тут происходит некоторая заминка, потому что хозяин достал к мясу запотевшую бутылку «Абсолюта», а жена настаивает на сухом красном вине. В конце концов соглашаются пить то, что каждому нравится, звучит тост: «Кто под мясо не пьет, тот красиво не живет», – и беседа возобновляется.
После выпитого и мяса начинается обсуждение глобальных проблем.
Говорят о том, что, несмотря на «самостийное» существование, Беларусь по-прежнему связана с Россией. И как прекрасно было, когда мы имели маленькие зарплаты, но и не давали расти ценам. Однако в России грянул дефолт, который почему-то и для Беларуси вылез боком.
Наступил вечер. Тени стали длиннее, подул прохладный ветерок, и Серебряков засобирался домой. А так как вызвать такси можно было только от сторожки у въезда в дачный кооператив, он направился туда, а Корбалевич пошел его провожать.
Они шли между дачных строений по узкой дороге, по которой могли проехать только «Лады, да «Нивы», но никак не «хаммеры», потому что строился кооператив в советские времена и не был рассчитан на постперестроечные масштабы.
Если с Макаревичем Корбалевича связывали двадцать три года дружбы с времен учебы в институте, то Серебрякова Корбалевич знал всего два месяца, точнее – шестьдесят один день. Ровно столько дней назад Корбалевич принес издателю некую рукопись и попросил дать ей оценку.
У Серебрякова до чтения «все не доходили руки», хотя Корбалевич мог поклясться, что не только издатели, но и не издатели не читают тексты руками.
Но вот Серебряков позвонил и предложил встретиться. Корбалевич сказал ему, что вот так просто встречаться – скучно.
– Давайте съездим на дачу к моему другу в Боровляны, – предложил он, – отдохнем и там все обсудим.
Издатель согласился, и это вселило в Корбалевича надежду.
Однако за полдня пребывания на даче у них не было ни минуты свободного времени, чтобы поговорить о рукописи. Сверхэнергичный Макаревич догадался, что друг привел издателя на дачу неслучайно, и старался сделать все, чтобы тот остался доволен, то есть был сыт, пьян и с носом в табаке.
И вот теперь они шли по дороге к выходу из дачного кооператива.
– Я прочитал рукопись, – сказал наконец Серебряков. – В ней есть некоторые любопытные моменты, но для издательства она не представляет интереса.
– Почему? – спросил Корбалевич.
– Этот прокоммунистический бред выживших из ума гэбистов никого сейчас не интересует. Да и стиль у него какой-то телеграфный, и повествование идет то в прошлом времени, то в настоящем. Но я хотел все же что-либо для вас сделать, потому и согласился поехать к вашему другу. То, что вы взялись продвигать чужую рукопись, это, конечно, похвально. Но не взяться ли вам за свою?
– Я никогда не пробовал, да и вряд ли у меня хватит усидчивости дописать до конца хотя бы главу.
– Это хорошо, что вы верно оцениваете свои возможности, – сказал издатель. – В вашем случае все соглашаются, никоим образом не сопрягая себя и способность написать книгу. Я предлагаю вам найти сюжет, который мог бы заинтересовать читателя.
– Почему вы думаете, что я могу его найти?
– Потому, что вы нашли тот текст, который предлагали мне. У вас есть чутье розыскника и некая хватка. Вы уж поверьте. А два «негра» и два редактора в течение трех месяцев развернут ваш сюжет в книгу, которая со свистом разойдется с вокальных прилавков.
– И какие сюжеты вас интересуют?
– Ну, например, сюжет о том, как КГБ готовил серийных убийц для расправы с диссидентами. А потом система развалилась, маньяки остались без присмотра и распоясались.
– Не знаю, насколько бредом является текст, который я вам представил, но то, о чем вы говорите, – бред полный.
– Правильно, настоящий бред. Но насколько он интересен читателю?
– Ну так напишите сами об этом, почему бы вам не взяться? Идея есть, «негров» у вас достаточно, да и редакторов тоже.
– И это правильно, – поддержал его Серебряков. – Но если напишу об этом я, это будет всего лишь моя фантазия. А если напишете вы – откровения уровня Резуна.
– Откровения Резуна о разведке – это откровения мальчишки, у которого за спиной пара вербовок и чувство вины за свое предательство, которое он тщательно «описывает и объясняет», дабы от этого чувства избавиться. Тот, кто проработал в разведке достаточно долго, может много рассказать, но почему-то не делает этого. Его профессионализм не позволяет ему видеть мир таким, каким видят его нормальные люди, которые, собственно говоря, и являются читателями.
– Каков ваш ответ?
– Нет.
– Жаль… Но я все равно хочу вам чем-нибудь помочь. И хотя текст, который вы представили, не похож на сценарий, давайте я сведу вас с редакторами «Беларусьфильма». Чем черт не шутит, может, они уцепятся за те идеи, которые в вашей рукописи есть. Не зря же вы меня сегодня так кормили. Идет?
– Идет.
– Еще один вопрос. Для чего вы стали протежировать эту рукопись?
– Я не хотел бы, чтобы тот опыт, который был у моих старших коллег, ушел в небытие вместе с ними.
– Для литературы это мелко.
– А для жизни в самый раз. Не учитывая этого, мы постоянно наступаем на одни и те же грабли. Расплачиваясь жизнями не только коллег по работе, но и соотечественников…
– «Ты сказал», – произнес на это Серебряков фразу из Евангелия и пошел к сторожке, к стене которой был прикреплен телефон-автомат.
Проводив издателя, Корбалевич вернулся на дачу.
– Ну, – спросил его Макаревич, – решил что-нибудь?
– Нет, но он пообещал свести меня с нужными людьми в кино.
– Ну и хорошо, – сказал Макаревич. – Федька, неси гитару, надо повеселиться.
Пока Федька бегал в дом за гитарой, Макаревич спросил:
– С Валькой ты как?
– Да никак. Она иногда Антона дает на выходные, и на том спасибо.
– А может, этот бзик пройдет?
– Не знаю, я уже привык жить один.
Федька принес гитару, и Макаревич-старший стал петь песню, всем известную:
– Ля, ля, ля-ля, ля, ля-ля, ля, ля-ля, ля, ля, – подхватили припев шесть глоток, да так, что на соседних дачах залаяли собаки.
А Макаревич продолжал петь куплет за куплетом, пока не перешел к заключительному, самому, по его мнению, ударному: