Сергей Токарев – Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники (страница 16)

Если хочешь убедиться, Спроси мое сердце.

В районе Вальдонселья (Астурия) молодая пара гадает о будущей жизни, используя магию воды, огня и растений. Жених и невеста плетут одинаковые венки и бросают их в реку, поместив в середину небольшой кусок просмоленной материи, который поджигали. Если венки прибивало к берегу одновременно, пару наверняка ждала свадьба; первым должен был умереть тот, чей огонь гас раньше. Самый лучший вариант — если оба венка плыли по реке вместе, и огни долго горели. Плохим признаком считалось, если венки относило в разные стороны или в разное время прибивало к берегу^{143}.

С днем летнего солнцестояния связан еще один интересный обряд. В том же поселке Сан-Педро-Манрике, где ходят по ковру из углей, ежегодно 24 июня совершается шествие с так называемыми мондидас (móndidas). Эту роль играют три девушки, избранные по жребию; каждая только один раз в жизни может быть móndida.

Утром члены совета во главе с алькальдом обходят поселок, имитируя изгнание чужаков, и запирают ворота Сан-Педро-Манрике; затем идут в дома мондид и приводят каждую на площадь перед аюнтамьенто. Все три одеты в белые платья, с алой лентой на поясе; на плечи накинут у каждой красный легкий платок. Совет заранее заготовляет три корзины хлеба, увитые шелковыми лентами. Уложенные в корзины тонкие лепешки обязательно подкрашены шафраном.

Процессия под музыку волынки и тамбурина обходит все дороги, ведущие в Сан-Педро-Манрике, и на каждой из них алькальд и советники оказывают церемонные знаки почтения мондидам. Обойдя вокруг поселка, процессия посещает холм, где стоит часовня Богородицы на скале (Virgen de la Реñа), после чего все возвращаются к аюнтамьенто, где и остаются móndidas, пока не приходит пора идти на мессу.

По возвращении в аюнтамьенто выставляется легкое угощение. Затем на площади устраиваются танцы, и члены аюнтамьенто должны сплясать со всеми тремя мондидами по очереди. Пассивный характер обрядовой роли мондид проявляется кроме прочего в том, что по-испански это называется «их танцуют», они son bailadas.

Происхождение такого обряда до сих пор остается неясным. Некоторые исследователи связывают его с античным обычаем: на храмовых праздниках Цереры также выступали девушки с корзинами; хлеба, носимые в корзинах, назывались Mundus Cereris, отсюда выводится наименование служительницы — móndida.

В поселке Талавера-де-Рейна на третий пасхальный день приносят в церковь вотивные восковые фигурки, которые называются mondas. Жители Сан-Педро-Манрике объясняют возникновение этого обычая исторической легендой: будто бы во времена мавританского владычества в Испании христиане должны были откупаться от мусульман сотней девушек, и из этой сотни Сан-Педро-Манрике поставлял трех. Есть ли какая-то доля исторической правды в этом рассказе — трудно решить. Во всяком случае, фольклорное оформление его обращает на себя внимание: и у других народов есть предания, объясняющие тот или иной обычай воспоминанием о давней необходимости платить дань злому завоевателю; очень часто эта пеня выплачивается именно девушками (одной, тремя, десятью или сотней). К тому же тенденция испанского и португальского фольклора зарождение большинства обычаев оформлять как историческую легенду, связанную с маврами, позволяет недоверчиво отнестись и к объяснению истоков обряда с мондидами.

Некоторые черты этого ритуала напоминают описанное ниже шествие в богородичный праздник в г. Сория и через него восходит к земледельческим обрядам античности.

А с мавританским владычеством на полуострове связывается и другой момент в праздновании дня св. Иоанна, тоже не имеющий непосредственного отношения к теме праздника. Это танцы и игры, представляющие «битву мавров и христиан». Такие танцы — не исключительная принадлежность сан-хуанских шествий: мориска танцуется и в корпус-кристи, когда юноши, разделившись на две партии, каждая во главе со своим «королем», изображают в танце пантомиму боя, и в другие большие праздники.

X. Каро Бароха сообщает об указе 1597 г., запрещавшем мешать мессе, вламываясь в церковь в день св. Иоанна с чучелами «мавританского короля» и «христианского»; ряженые кадили им, совершали, по словам указа, «неблагозвучные церемонии», плясали и носили их по улицам «с тамбуринами и знаменами». Обе группы ходили порознь по домам, собирали подать — каждая для своего «короля»; встречаясь, соревновались в плясках. В Португалии еще в XX в. сохранялся отголосок этой игры: в день Сан-Жуана в пос. Педроган Пекену семеро ряженых входили в церковь во время службы; четверо играли на гитарах и тамбуринах, двое выступали с посохами, один — «мавританский король» — с мечом, щитом, в короне и мантии. Под аккомпанемент он исполнял медленный танец, по окончании которого все преклоняли колени перед алтарем и «король» кричал: «Да здравствует мой кум, святой Иоанн Креститель!»^{144}

По сравнению с этим праздником другие дни «летних» святых представляются второстепенными или имеют лишь местное значение. Так, дни св. Антония (13 июня) и св. Петра (29 июня) выглядят как подражания шествиям и церемониям этого дня, только в меньшем масштабе. День св. Антония Падуанского, патрона Португалии, отмечается с должным размахом даже не во всех районах — главным образом в Лиссабоне, а у испанцев — в Андалузии, где также устраиваются «битвы мавров с христианами» и статуя святого участвует в игре. У каталонских рыбаков, кроме обычных гуляний на св. Петра, в этот день по приметам гадают, будет ли удачной ловля на ближайший год^{145}.

Многие летние праздники в честь местных святых сводятся, как правило, кроме обязательной мессы к паломничествам и гуляньям. Даже в день св. Иакова (Santiago), 25 июля, центр его культа Сантьяго-де-Компостела (Галисия) становится центром народных увеселений: боя быков, каруселей, ярмарок и т. п.

Наиболее сохранивший черты общественных ритуальных действий — местный праздник в честь богородицы (Virgen de la Blanca) — связан и по дате и по некоторым деталям с днем Сан-Хуана: он отмечается в первое воскресенье после 24 июня в г. Сория.

Уже в субботу в церкви совершались всенощные бдения с «малоблагочестивыми» песнопениями. В воскресенье с утра жители составляют 12 «команд» (cuadrillas), каждая из которых носит имя какого-либо святого. Участники несут попеременно носилки со статуей своего патрона; женщины при этом должны время от времени издавать пронзительные вопли (которые, во всяком случае сейчас, не воспринимаются как эротические). С каждой куадрильей идет капеллан, за носилками следуют дети, играя на разных музыкальных инструментах, и танцоры. Впереди «команды» идет юноша, неся ветку с «жертвоприношением»: окрашенные шафраном сдобы и восковые свечи, подвешенные к ветви на нитках. Недалеко от церкви все куадрильи встречались и в толкотне и суматохе подходили к храму, где священник кропил участников освященной водой и принимал «жертвоприношения», после чего все шли на мессу.

Весь этот обряд напоминает ритуал, связанный с мондидами Сан-Педро-Манрике; несение же даров не в корзинах, а на ветке еще больше сближает такую обрядовую форму с обычаем ношения иресионы, существовавшим в древней Аттике. После сбора урожая вечером 7 числа месяца пианепсиона устраивалась торжественная процессия. Впереди всех шел особо избранный мальчик, несший на плече большую ветвь маслины. Ветвь была увита белыми и красными лентами и «наполнена» (к ней привязывались разные плоды последнего урожая) смоквой, яблоками, грушами, свежими и сухими оливками и колосьями, а также разнообразными хлебцами и горшочками с медом, маслом и вином. Эта ветвь — земледельческий символ изобилия — и называлась иресиона. Остальные участники шествия держали в руках меньшие иресионы с плодами собственного хозяйства.

У храма Аполлона все обращались к богу с молением о покровительстве; затем мальчик втыкал свою иресиону в землю перед входом в храм и поливал ее из кувшинчика водой, смешанной с вином. После этого большая иресиона прибивалась над дверьми храма, и все возвращались домой, каждый со своей ветвью. Подходя к дому, запевали песни, где сообщалось, что это иресиона несет изобилие во всех плодах, что развешаны на ней. Новую иресиону вешали над входом в дом, а прошлогоднюю сжигали^{146}.

Смысл этого обряда и тех, что совершаются в Сория и Сан-Педро-Манрике, одинаков: благодарение за урожай, освящение плодов. Ветви, присутствующие в каждом из трех случаев, вероятно, отображают пережиток древнего культа деревьев.

Сходно во всех трех случаях и завершение празднества совместной трапезой. В Сория после богослужения устраивалось угощение из жареного в котлах мяса (откуда и название этого дня — «праздник котлов» — fiesta de las calderas), хлеба и вина. Каждая куадрилья готовила отдельно, но в еде могли принимать участие и посторонние. Песни, танцы, крики продолжались весь вечер и часть ночи. Женщины как замужние, так и незамужние пользовались на этом празднике большей, чем обычно, свободой.

Гулянье продолжалось и в понедельник, причем в этот день основную массу участников составляли женщины. Они шли на луг, сопровождаемые только секретарями куадрилий и их помощниками-подростками (получавшими на этот день звание «прислужники дам» — servidores de damas). Все шли цепочкой, взявшись за руки, причем замужние и не состоящие в браке женщины опять же шли вперемежку. На лугу ели остатки вчерашней пищи и приготовленную для этого дня. Обратно шли так же, как и на луг; придя к дому жены начальника соответствующей «команды», расходились.