Сергей Тарасов – Ослепительные фантастические истории (страница 2)

А я, когда понял, что прибыл на максимум, решил проверить: – действительно ли я нахожусь в эпицентре, или еще нет. Повернулся вокруг себя с гильзой и уловил, что поле растет – в сторону. Рабочий, который уже успокоился и задремал, подпрыгнул от изумления, когда обнаружил меня в нескольких метрах. Я, как вор или грабитель, подкрался к нему с радиометром и махал во все стороны своей гильзой. Короче, он сумел вовремя убежать на дорогу, которая была от него в нескольких сотнях метрах. Но, когда я добрался до того места, где он дремал, радиоактивное поле кончилось ужасным воем в моих наушниках. Это и был долгожданный эпицентр аномалии. На нем раньше отдыхал мой рабочий, а сейчас стоял я, – его начальник и командир, – с чувством исполненного долга.

Положив на пахоту радиометр, я достал сигареты со спичками и сел, оглядываясь по сторонам. Когда мои глаза зацепили человеческую фигуру, я встал и помахал ей рукой. Рабочий пошел ко мне, – с осторожностью и неуверенностью, на каждом шаге спотыкаясь об пласты вывороченной земли. Когда он приблизился ко мне на пять метров, я скомандовал: – «Профиль 2, пикет 300+12метров к западу: – эпицентр аномалии, вымпел!»

Это было необходимо, чтобы я смог быстро его найти с рабочим, который будет рыть тут землю. Рабочий трясущими руками записал то, что я ему велел и упал. А для меня, – инициатора поиска эпицентра аномалии, надо было еще установить вымпел и нанести его положение на аэрофотоснимок. Это была очень сложная задача, и для ее выполнения надо было выполнить ряд необходимых геодезических операций.

Так как ориентиров на окружающих нас полях не было, – кроме границ полей и дорог, которые практически не менялись с годами, я обратился к рабочему с приказом: – «Выйдешь на дорогу, пройдешь по ней до перекрестка, поднимешь руки вверх, простоишь в такой позе минуту, а потом быстро побежишь в обратном направлении, – до следующего перекрестка, на котором опять подымешь руки вверх, а через минуту прибежишь ко мне – за своей долей тушёнки. Если не успеешь быстро прибежать, я слопаю всю банку. А тебе останется только хлеб и сырая вода. Go! Comon!! Побежал!!!».

Бежать по пахоте дело очень трудное, но с ним рабочий справился очень быстро. Я навел на него горный компас, записал азимут и когда поднял свои глаза, его не было – он уже стоял на другом конце поля с поднятыми руками. Я тут же навел на него длинную сторону горного компаса и записал отсчет. Только я закончил записывать показания, он уже стоял рядом и вынимал из своего кармана ложку и вилку.

Я, естественно, похвалил его, и мы стали обедать, – как неразлучные друзья. Он уже забыл, что спасался от меня бегством, – понял, что это мой метод работы и с этим ничего не поделаешь…

Потом, когда мы съели все, что у нас было, я достал из рюкзака колышек, нацепил на него парус из бумаги и сказал, что все для нас сегодня кончилось хорошо, – а где же наша ласточка? Рабочий тут же резко отодвинулся от меня подальше, – на добрые двадцать метров, но я ему сказал, что у меня и в мыслях не было такой команды – сбегать за нашей машиной. А так машины пока нет, мы с ним пройдем пару профилей и выйдем в фоновые значения, – как полагается по инструкции. По реакции рабочего я понял, что он был готов молиться, – за то, чтобы у этой аномалии был только один эпицентр, который я только что нашел.

Мы с ним прошли этот профиль до конца, потом отошли на сто метров и пошли в обратную сторону. Везде были фоновые значения гамма поля, и мы повеселели, – особенно рабочий. Когда мы прыгали по пластам земли, я вдруг заметил среди глины и почвенно-растительного слоя камни белого цвета. Естественно, я тут же взял один, – самый большой и стал его осматривать.

На горные породы, которые я в жизни держал в своих руках великое множество, он не был похож. Он был твёрдый и белый, как кварц, но в то же время с удивительным молочным оттенком. Я этого минерала, к своему недовольству, не знал. Поэтому я засунул этот маленький кусочек породы, – он весил всего килограмма четыре, в рюкзак, – и подал его рабочему. Он был этим очень недоволен, но деваться ему было некуда – он как раз был создан, чтобы носить мне обед, геохимические пробы и образцы. Утром он был доволен, что никаких коренных обнажений на этом поле не предвидится, и надо же, – такая неожиданная напасть…

Последний профиль закончился, и работу на этой пашне мы закончили вполне успешно: – рабочий в конце помолился и сказал аллилуйя. Вдали, как будто его заклинание услышали в небесах, показалась наша машина и мы вышли на дорогу, чтобы ее встретить. Я поднял гильзу вверх, померял фон, затем померял излучение от источника на радиометре и продиктовал результаты рабочему. Все было великолепно – радиометр весь день работал нормально. Потом я отобрал у рабочего пикетажку, засунул ее в полевую сумку, и на этом работа с аномалией была закончена. Все наши маршрутные пары уже были в кузове, и, когда рабочий забрался в машину, я залез в кабину и сказал водителю – «Поехали!»

Впереди у нас был обычный вечер: – мы славно поужинали макаронами с тушенкой, а потом снова принялись за работу: – всем маршрутным парам надо было построить план изолиний аномалий и предоставить журналы с планами мне на проверку. Чтобы оставалось времени на долгожданный отдых, все после ужина уселись за столами, и высунув языки, принялись за работу. Всем хотелось упасть и не вставать до следующего приема пищи, – перед сном, но я приучил всех подчиненных, что сначала надо было кончить работу, а уж потом отдыхать. Поэтому ни один не жаловался, – можно было получить по шее от начальника.

Через полчаса, после ужина, ко мне потянулись геофизики – старшие маршрутных пар с листами миллиметровки, на которых были нарисованы планы изолиний гамма полей аномалий, по которым они сегодня ходили. Мне надо было проверить полевые журналы у всех маршрутных пар, просмотреть планы и выбрать точки заложения шурфов, которые надо выкопать – для того, чтобы выяснить, растет ли гамма излучение с глубиной и отобрать пробы для анализа, а потом еще подготовить фронт работ на следующий день.

Так что отдыхать мне было некогда. Я закончил свою работу только около полуночи и вспомнил о неизвестном мне минерале уже ночью. Мне было интересно на него снова взглянуть, но для этого мне сначала надо было вылезти из спального мешка. Для этого у меня не было сил, и я только недовольно поворочался в своем спальном мешке.

Обычно все образцы я смотрел утром – когда меня в шесть утра будил дежурный. До выезда на работу было масса времени – целых три часа, и я, умывшись и позавтракав, принимался за образцы – их надо было пронумеровать, описать и занести в журнал образцов. Эту работу нельзя было оставлять на потом – я, как любой нормальный человек мог забыть, что у меня есть образцы. Я мог напрочь, за прошедшую ночь, забыть – где я их взял и зачем. В отряде других геологов не было. Я был начальником отряда и по совместительству геолог и геофизик. Так что мне все приходилось успевать самому…

Взглянув на огромный образец белого, как снег, минерала, я присвоил ему номер, написал его тушью на его ровном сколе и положил в ящик, где уже было сотни две образцов. Номера я потом покрывал лаком, а полный ящик с образцами заколачивал до самой осени, – когда буду их смотреть долгой зимой в своем кабинете. У них надо определять физические и магнитные свойства, а некоторые отправятся на спектральный анализ. Из непонятных пород сделают шлифы и, в конце концов, дадут им название.

Для белого, как снег, минерала, ничего этого делать не будут. Главный геолог, едва взглянув на него, тут же сказал, что это кахолонг. Судя по всему, трактор на поле вскрыл жилу этого минерала, и он поздравил меня с этой находкой. Из кахолонга вырезали всякие камнерезные изделия, и он очень ценился у камнерезов. И я с глубокой печалью сказал шефу, что мало набрал этого камня.

Об этом я еще несколько раз пожалел спустя несколько лет, когда уволился из этой экспедиции. Настали 90-е годы, – с работой и зарплатой на работе возникали трудности, и я перешел в другую экспедицию – в партию, которая раньше занималась поисками драгоценных, поделочных и облицовочных камней. А когда и здесь стали задерживать зарплату, то я с отцом стал изготавливать для продажи шкатулки из уральских камней. Про кахолонг на пашне я не забывал – надеялся туда еще попасть.

Когда я уходил с прежней экспедиции, то забрал все аэрофотоснимки и карты гамма полей районов своих работ – их все равно бы выкинули. Эти материалы пролежали у меня очень долго – лет двадцать. Но однажды я все-таки от них избавился – даже в частном родительском доме не нашлось места для хранения такого большого количества документов, а съездить за кахолонгом мне никак не удавалось.

Кроме шкатулок, я занимался продажей сырья: – вместе со своими друзьями, которые тоже были геологами, и у них тоже не хватало денег на еду в эти лихие годы. Мы основали товарищество, арендовали грузовик и раскатывали на нем – по старым и новым карьерам, посещали свалки у камнерезных мастерских и на этом неплохо зарабатывали в течение двух-трех лет.

Однажды, в партии камней, которые мы подготовили для продажи, оказался кахолонг. Этот камень хорошо обрабатывался, и его ценили все камнерезы за его белый цвет. Из него обычно делали окантовку для картин из яшмы, которые заключали в тёмно-зелёный змеевик. Эти картины были очень красивыми и улетали, как горячие пирожки на рынке и в магазинах.