Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 3)

— Сейчас? Но доктор сказал...

— Я не буду вставать. Пусть он просто зайдёт. На пять минут. Я соскучился.

Это было правдой, как ни странно. Я действительно соскучился по брату, которого никогда не видел в своей жизни. По тому мальчику, который через двадцать с небольшим лет станет императором, а через тридцать — умрёт от болезни почек, оставив страну своему сыну, который окажется последним Романовым на троне. Чёрт, как же всё переплетено.

— Хорошо, — мягко сказала императрица. — Я позову его. Но только на пять минут, договорились?

— Договорились.

Она вышла, и я остался один. Огляделся внимательнее. Комната была большой — метров сорок, наверное, — но не казалась пустой. Мебель тяжёлая, тёмного дерева, с позолотой. Шкафы с книгами, письменный стол, заваленный бумагами. На стене — портрет какого-то мужчины в мундире, очень похожего на меня... то есть на Никсу. Наверное, дед, Николай Первый. Тот самый, который подавил восстание декабристов и умер, по слухам, от собственной глупости — вышел на мороз в лёгком мундире, когда узнал о поражении в Крымской войне.

История, которую я знал из книг, теперь становилась моей жизнью. И от этого было немного страшно, но почему-то — ни капли не грустно. Я всегда любил эту эпоху. Любил до дрожи, до мурашек. И вот теперь я здесь.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел вихрь. Мальчик — тринадцать лет, крупный, широкоплечий, с добрым, но сейчас перепуганным лицом — подбежал к кровати и замер, глядя на меня во все глаза.

— Никса? — выдохнул он. — Ты правда живой?

— Правда, Саша, — улыбнулся я. — Живой и, кажется, здоровый.

Он вдруг всхлипнул и рухнул на колени прямо у кровати, уткнувшись лицом в одеяло. Плечи его затряслись. Я протянул руку и положил ему на голову. Волосы у него были мягкие, светлые, совсем детские.

— Ты чего? — спросил я тихо. — Я же здесь.

— Я думал... — голос у него срывался. — Маменька сказала, что ты можешь умереть. А я... я без тебя не могу, Никса. Ты же знаешь.

Я знал. Из писем, из воспоминаний, из сухих строчек архива. Александр Третий всю жизнь хранил память о старшем брате, назвал своего первенца в его честь и до самой смерти носил медальон с его портретом. Они были не просто братья — они были лучшими друзьями.

— Не умру, — сказал я твёрдо. — Обещаю тебе. Никуда я не денусь.

Саша поднял на меня заплаканные глаза.

— Честно?

— Честно.

Он шмыгнул носом, вытер лицо рукавом и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была удивительная — открытая, тёплая, сразу преображающая лицо.

— А я тебе стихи принёс, — сказал он. — Сам сочинил, пока ты болел. Хочешь, прочитаю?

— Хочу.

Он откашлялся, встал с колен и принял театральную позу.

— Когда брат мой лежал в постели,

Мы все грустили и болели,

Но вот он встал — и сразу свет,

Такого брата лучше нет!

Я расхохотался — и тут же закашлялся от непривычки. Саша испуганно подскочил.

— Прости, я не хотел, чтобы ты кашлял!

— Всё хорошо, — отмахнулся я, прокашлявшись. — Просто смешно очень. Ты гений, Сашка.

Он просиял.

— Правда?

— Честное слово.

Мы помолчали. Саша присел на край кровати — осторожно, чтобы не потревожить меня — и спросил тихо:

— А что ты помнишь? Как болел?