Сергей Свой – Николай II, сын Александра II (страница 3)

Я кивал, улыбался, благодарил — и лихорадочно вспоминал. Вспоминал всё, что знал об этой семье, об этой эпохе, об этой стране. Моя фотографическая память, которая в прежней жизни была просто забавной особенностью, теперь становилась единственным моим оружием.

Я знал, что через два года, в 1860-м, Никса упадёт с лошади. Знал, что травма окажется серьёзнее, чем все подумают. Знал, что через пять лет, в 1865-м, он умрёт в Ницце от туберкулёзного менингита. Знал, что его невеста Дагмар выйдет замуж за Сашу, родит ему детей, и одного из них назовёт Николаем — в память о нём. Знал, что этот Николай станет последним императором и погибнет вместе с семьёй в подвале Ипатьевского дома.

Я знал слишком много.

И я знал, что должен что-то с этим делать.

— Ваше высочество, — Ольга появилась в дверях бесшумно, как тень. — К вам профессор Чичерин. Говорит, по поручению императора.

Чичерин. Борис Николаевич Чичерин, знаменитый юрист, историк, философ. Один из учителей цесаревича. Тот самый, который потом скажет, что в смерти Никсы умерли "тысячи смертей".

— Пусть войдёт, — сказал я, поправляя одеяло.

Чичерин вошёл — невысокий, бородатый, в очках, с портфелем в руках. Остановился у двери, поклонился.

— Ваше высочество, рад видеть вас в добром здравии. Его величество просил передать, что, как только вы поправитесь окончательно, мы продолжим занятия. А пока — вот список литературы для самостоятельного изучения.

Он протянул мне лист бумаги, исписанный мелким, убористым почерком. Я пробежал глазами — Карамзин, Соловьёв, Татищев, какие-то французские и немецкие авторы, названия законов, своды правил.

— Спасибо, Борис Николаевич, — сказал я. — Я обязательно прочту.

Чичерин внимательно посмотрел на меня поверх очков.

— Выглядите вы хорошо, ваше высочество. Болезнь вас, кажется, не слишком тронула.

— Я чувствую себя прекрасно, — соврал я. Чувствовал я себя так, будто меня переехало поездом, но врать было необходимо. — Скоро приступлю к занятиям.

— Не торопитесь, — Чичерин улыбнулся. — Здоровье важнее. Особенно ваше здоровье, ваше высочество.

Он поклонился и вышел. А я остался лежать, глядя на список литературы и понимая, что мне придётся не просто учиться — мне придётся учиться так, как я не учился никогда в жизни. Потому что от того, насколько убедительно я сыграю роль наследника престола, зависит если не всё, то очень многое.

За окном уже смеркалось. Весенний Петербург дышал сыростью и талым снегом. Где-то вдалеке заливались колокола — к вечерне.

Я закрыл глаза и попытался представить себе свою новую жизнь. Пятнадцать лет. Впереди — вся история. И от меня зависит, какой она будет.

---

На четвёртый день я встал.

Осторожно спустил ноги с кровати, посидел, привыкая к вертикальному положению. Голова закружилась, но не сильно — организм, кажется, восстанавливался быстрее, чем я ожидал.

Ольга, которая дежурила в кресле, тут же вскочила.

— Ваше высочество, вам нельзя! Доктор сказал...

— Доктор сказал, что можно понемногу, — перебил я. — Вот я и пробую. Помоги дойти до окна.

Она подхватила меня под руку — осторожно, будто я был хрустальным. Я сделал несколько шагов. Ноги слушались, но казались чужими, ватными. Дошли. Я опёрся руками о подоконник и выглянул на улицу.

Зимний дворец я видел только на картинках и в кино. Теперь я смотрел на него изнутри — на Дворцовую площадь, на Александровскую колонну, на арку Главного штаба. Всё было точно так же, как на фотографиях девятнадцатого века, но — живое. Люди ходили, экипажи ехали, солнце садилось за крыши, окрашивая небо в розовый.

— Красиво, — сказал я тихо.

— Да, ваше высочество, — отозвалась Ольга.

— Ольга, — я повернулся к ней. — А что ты обо мне знаешь? Ну, кроме того, что я наследник?

Она смутилась.

— Не понимаю вопроса, ваше высочество.

— Какой я, по-твоему? Добрый? Злой? Весёлый? Грустный?

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Вы... вы хороший, ваше высочество. Добрый. Все слуги вас любят. Вы всегда спасибо скажете, никогда не накричите зря. И брата своего любите очень. И учитесь хорошо. Все говорят — умный вы, надежда России.

Надежда России. Я усмехнулся. Вот так титул — надежда России. Пятнадцатилетний мальчик, которого вся страна ждёт как будущего царя.

— А ты сама откуда? — спросил я.

— Из-под Твери, ваше высочество. Крестьянка я, отец во дворец служить определил. Повезло мне.

Повезло. Ей повезло стать горничной наследника. А через семь лет ей не повезёт — она будет сидеть у постели умирающего, а потом уйдёт в монастырь и проживёт там долгую, никому не известную жизнь.

Если я ничего не изменю.

— Ольга, — сказал я. — Хочешь, я тебе секрет открою?

Она испуганно посмотрела на меня.

— Не надо, ваше высочество. Не положено мне секреты знать.

— А ты всё равно послушай. Я очень хочу жить. По-настоящему жить. Не просто быть наследником, не просто выполнять обязанности, а именно жить. Понимаешь?

Она не понимала, это было видно. Откуда крестьянской девушке знать экзистенциальные терзания историка, попавшего в тело царского сына?

Но она кивнула.

— Понимаю, ваше высочество. Все хотят жить. Это Богом дано.

— Да, — согласился я. — Богом дано.

В дверь постучали.

— Войдите, — крикнул я, не отпуская Ольгину руку — стоять без опоры было ещё тяжело.

Вошел Саша. Сияющий, с какими-то бумагами в руках.

— Никса! Ты встал! — заорал он на всю комнату. — Маменька, маменька, Никса встал!

— Тише ты, — поморщился я. — Разбудишь весь дворец.

— А пускай! — Саша подбежал и обнял меня, чуть не сбив с ног. Ольга едва успела подхватить нас обоих. — Ты здоров! Совсем здоров!

— Почти, — поправил я. — Что это у тебя?

— А! — он протянул бумаги. — Это новые стихи. Я тут ночью не спал и сочинил. Хочешь, прочитаю?

— Хочу, — вздохнул я. — Только дай я сяду сначала.

Ольга помогла мне добраться до кресла. Саша устроился на полу у моих ног, развернул листы и начал читать. Стихи были ужасные, но я слушал и улыбался. Потому что это была жизнь. Настоящая, живая, тёплая.

И я собирался её прожить.

До конца.

---

Первая неделя после болезни пролетела как один день. Я учился заново ходить — ноги окрепли довольно быстро, молодой организм брал своё. Я учился есть то, что подавали — оказалось, что во дворце кормили обильно, но просто: каши, супы, мясо, никаких изысков, которыми я представлял себе царскую кухню.

Я учился разговаривать с людьми, не путая имена и титулы. Это было самое сложное — при дворе оказалась прорва народа, и все они знали меня, а я не знал никого. Приходилось улыбаться, кивать и надеяться, что память Никсы, которая, кажется, осталась в теле, подскажет нужные имена в нужный момент.

И она подсказывала. Сначала — обрывками, потом всё чётче. Я вдруг понимал, что этого генерала зовут Николай Николаевич, и он мой дядя, а эту даму в кружевах — великая княгиня Елена Павловна, и она терпеть не может, когда с ней спорят. Память возвращалась, встраивалась в мою собственную, создавала странный гибрид из историка Коли и цесаревича Никсы.

— Ваше высочество, — Ольга появилась в дверях моей спальни. Я уже не лежал, а сидел за столом, пытаясь разобрать бумаги, которые принёс Чичерин. — К вам граф Строганов.

Строганов. Сергей Григорьевич Строганов, воспитатель цесаревича. Тот самый, который сопровождал Никсу в поездках по России. О нём я тоже писал в диссертации.