Сергей Свой – Николай II, сын Александра II (страница 1)
Сергей Свой
Николай II, сын Александра II
Глава 1
Николай Второй сын Александра Второго
Пролог
Если вам кто то будет рассказывать про "белые лучи" или такие же "белые коридоры" - не верьте. Просто тьма. нет, не так - Тьма ...
Сквозь эту тьму и безвременье я слышу, вернее - чувствую разговор.
- Он подойдет. Просто те варианты хуже.
- Ну хорошо. Начинаем.
Я был вполне нормальным человеком, за одним исключением - у меня была т. н. "фотографическая память". И это было с детства. Я об этом никому из родственников и друзей не говорил.
Ничего себе - скажете вы, разве это обычный, нормальный человек?
Да, отвечаю. Я никогда не показывал этого "на люди".
Пользовался этим, не скрою, но только для себя.
Когда учился и в школе и в универе, когда писал диссертацию - но это всегда получалось типа "трудолюбивый и старательный". Обычный кадидат наук, обычный семьянин - вот просто обычный и все!
Ну а тут - бегу себе к входу в метро на площади Восстания, в Питере, естественно, где живу и работаю, вдруг - бац ... темнота и этот непонятный разговор.
Кстати, меня зовут ( похоже - звали ) Николай Александрович Романов.
Никса, как шутил мой оппонент по диссертации.
Диссертация была о жизни Цесаревича Николая Александровича, сына императора Александра Второго.
Так вот, о этой темноте .
Открываю глаза - что за чертовщина ... Это никак не похоже на приемный покой больницы. Свечи, духота, какой то балдахин дурацкий над кроватью. Попытался шевельнуться, закашлялся и услышал крики: " Он очнулся, доктора, доктора!"
Вот так я пришел в себя после жесточайшей простуды. Вернее не "себя", а в цесаревича, моего полного тезки. Того, что умер молодым, что был полным моим тезкой и того, о ком была моя диссертация. И еще "не совпадение" есть - мне не 56, а 15 лет. Вот такие пироги ...
Глава первая Зимний, который стал домом
Открыв глаза, я первым делом увидел ангела.
Он висел надо мной, белый и пухлый, с золотыми кудряшками и сложенными в молитве руками. Потолок, на который я смотрел, терялся где-то в вышине, и ангел этот был лишь частью огромной росписи, от которой у нормального человека должна была закружиться голова. У меня не закружилась. Я слишком отчётливо помнил, как проваливался в ту самую Тьму с большой буквы, чтобы удивляться теперь какой-то живописи.
— Очнулся, — раздался шёпот откуда-то сбоку.
Я осторожно повернул голову. Шея слушалась плохо, будто я неделю пролежал в гипсе, но в целом — терпимо. В креслах у стены сидели две женщины в тёмных платьях и смотрели на меня с таким выражением, будто я только что воскрес из мёртвых.
— Ваше высочество? — та, что помоложе, подалась вперёд. — Как вы себя чувствуете?
— Пить, — прохрипел я.
Она вскочила, подбежала к столику в углу — я только сейчас заметил, что столик этот был серебряный, с какими-то вензелями и гербами, — и через секунду уже подносила мне стакан. Вода оказалась чуть тёплой, с лимоном, и обожгла горло, когда я попытался глотнуть слишком жадно.
— Тише, тише, — женщина постарше поднялась и подошла ближе. — Никса, доктор сказал, что простуда была сильная, но теперь кризис миновал. Ты будешь жить, мой мальчик.
Она говорила с лёгким акцентом, который я не мог определить. Немецким? Датским? Я лихорадочно перебирал в памяти факты. Императрица Мария Александровна, урождённая принцесса Гессенская. Значит, немецкий. Хотя она выросла при датском дворе? Нет, это запутанно, потом разберусь.
— Сколько я... — начал я и закашлялся.
— Третьи сутки, — ответила та, что помоложе. — Доктор Боткин сказал — воспаление лёгких, но теперь, слава богу, всё позади.
Боткин. Сергей Петрович Боткин. Знаменитый врач, основоположник русской терапевтической школы. Лечит цесаревича от пневмонии в Зимнем дворце в 1858 году. Чёрт возьми, я писал об этом в своей диссертации. Только тогда это была сухая строчка в архиве: «В феврале 1858 года наследник престола тяжело болел воспалением лёгких, находился на излечении у С.П. Боткина». А теперь я лежу в этой кровати и чувствую, как пахнет лекарствами и воском от свечей.
— Мама, — сказал я, глядя на императрицу.
Она вздрогнула и прижала ладонь к губам. Глаза у неё мгновенно наполнились слезами.
— Никса...
— Я хочу, чтобы вы знали, — продолжил я, сам не зная, зачем это говорю. — Я вас очень люблю. И я никуда не уйду. Я останусь.
Глупость, конечно. С чего бы пятнадцатилетнему парню говорить такие пафосные вещи матери после обычной простуды? Но императрица, кажется, не заметила нелепости момента. Она подошла, села на край кровати и взяла мою руку в свои. Ладони у неё были тёплые, мягкие, пахли духами — тонко, едва уловимо.
— Мы так испугались, — сказала она тихо. — Саша места себе не находил. Каждый час прибегал спрашивать, не стало ли хуже.
Саша. Александр Александрович, будущий император Александр Третий. Его родной брат. Младше меня... то есть младше Никсы на два года. Тринадцатилетний мальчик.
— Где он? — спросил я.
— С отцом. Император сам проводит с ним уроки, пока ты болеешь. Велит передавать, чтобы поправлялся скорее, а то без тебя Саша уроки прогуливает.
Я улыбнулся. Представить тринадцатилетнего Сашу, прогуливающего уроки — это было легко. Представить себя в теле его старшего брата, которого он боготворил — уже сложнее.
— Я встану завтра, — сказал я. — Сегодня ещё полежу, а завтра — обязательно. У меня дел много.
Императрица рассмеялась — тихо, сквозь слёзы, но рассмеялась.
— Какие у тебя могут быть дела, глупый? Лежи, набирайся сил. Весна на дворе, скоро кататься поедете, если погода позволит.
Кататься. Верхом. И тут меня пронзило холодом.
1860 год. Падение с лошади. Роковой ушиб позвоночника, который станет спусковым крючком для туберкулёза через пять лет. Я знал это. Знал точно, до дня, до часа. Скачки на ипподроме в Царском Селе, нелепая случайность — и всё.
— Никса? — голос императрицы вернул меня в реальность. — Тебе плохо? Ты побледнел.
— Нет-нет, — поспешно сказал я. — Всё хорошо. Просто... вспомнил кое-что.
— Что?
— Сон, — соврал я. — Странный сон. Будто я падаю с лошади и потом долго-долго болею.
Императрица перекрестилась — быстро, привычным движением.
— Господь с тобой. Наследник российского престола — и падает с лошади? Ты же отлично держишься в седле, все учителя хвалят. Просто сон, Никса. Мало ли что приснится в горячке.
— Да, конечно, — согласился я. — Просто сон.
Но мы оба знали, что сны просто так не снятся. Особенно такие.
---
В комнату вошёл мужчина в мундире — невысокий, плотный, с бакенбардами и умными, внимательными глазами. Боткин. Я узнал его по портретам, которые видел в учебниках.
— Ваше величество, — поклонился он императрице. — Позвольте осмотреть больного.
— Да-да, Сергей Петрович, конечно.
Императрица поднялась, но не ушла — отошла к окну и встала там, наблюдая. Женщина помоложе — должно быть, фрейлина или компаньонка — тоже поднялась и отошла к двери, чтобы не мешать.
Боткин подошёл, взял мою руку, пощупал пульс. Пальцы у него были прохладные, уверенные.
— Дышите, — сказал он, прикладывая трубку к груди. Я послушно вздохнул. — Ещё раз. Глубже.
Минута проходила за минутой. Он слушал мои лёгкие, заставлял кашлять, смотрел язык, щупал лимфоузлы на шее. Я чувствовал себя подопытным кроликом, но возражать не смел. Этот человек — лучший врач империи. Если он скажет, что я здоров — значит, здоров.
— Хрипов почти нет, — наконец произнёс Боткин, выпрямляясь. — Температура спала окончательно. Я бы сказал, ваше высочество, что вы родились в рубашке. Такое воспаление лёгких редко проходит без последствий, но вам, кажется, повезло.