Сергей Свой – «Лузитания» не утонула! (страница 6)

Он подошел к барной стойке и взял два бокала.

— За успех безумной авантюры, — сказал он, протягивая один Батюшину.

— За спасение России, Ваше Императорское Высочество, — поправил его Батюшин, чокаясь.

Они выпили. Коньяк обжег горло, но не смог прогнать ледяной холод, поселившийся внутри. За окном уже серела предрассветная мгла. До Петрограда оставалось несколько часов. А там — новый виток борьбы, теперь уже не с внешним врагом, а с призраком будущего, которое нужно было изменить любой ценой.

Николай Николаевич внезапно спросил, глядя куда-то в пространство:

— А что будет, если у нас получится? Если мы остановим войну, спасем империю? Каким станет будущее тогда?

Батюшин (а в его голове — Александр Меньшиков) на мгновение задумался. Он знал прошлое, знал один, катастрофический вариант будущего. Но альтернативная история была для него терра инкогнито.

— Я не знаю, Ваше Высочество. Но оно будет другим. Возможно, Россия избежит страшных потрясений, сохранит свою культуру, веру, элиту. Возможно, станет великой консервативной державой, оплотом стабильности в мире. Возможно, технический прогресс придет к нам без кровавой цензуры и изоляции. А может… появятся новые болезни, новые конфликты. Но это будет жизнь, а не смерть. Это будет развитие, а не разрушение. И у наших детей будет будущее. А не братская могила под красным знаменем.

Великий князь кивнул. В его взгляде теперь твердо горела решимость. Страх отступил, уступив место долгу — долгу перед семьей, перед династией, перед страной, чью гибель он только что узрел.

— Тогда действуем. Я беру на себя шифры и подготовку аудиенции. Ты готовь свои «аргументы». И помни: с этой минуты мы играем против всех. Против немцев, против англичан, против собственного двора, против самого времени. Проиграть — значит потерять все.

Поезд замедлял ход, подходя к окраинам спящего Петрограда. Впереди были дворцовые интриги, тайные встречи, борьба с могущественными противниками и последняя, самая страшная попытка — переубедить царя. Но у них был план. И было знание. А в мире, где решаются судьбы империй, знание — сила, способная сдвинуть горы. Или, как надеялись они, — остановить «Лузитанию» от рокового путешествия в историю.

Глава 4

Аудиенция в Александровском дворце

Морозный январский воздух Царского Села был густым и колким, словно хрустальная пыль. «Мерседес» Верховного Главнокомандующего, сопровождаемый автомобилем с офицерами Конвоя, бесшумно скользил по идеально расчищенной аллее, ведущей к Александровскому дворцу. Батюшин, сидевший рядом с Николаем Николаевичем, молча смотрел на проплывавшие за стеклом силуэты голых деревьев, на строгие фасады в стиле ампир, на часовых в папахах, застывших у фонарей. Каждый элемент этого ландшафта дышал имперским величием, спокойствием и незыблемостью. Страшная ирония, которую ощущал только он один: этой незыблемости оставалось чуть более двух лет.

Великий князь, облаченный в парадный мундир с аксельбантами, сидел неподвижно, глядя перед собой. Его лицо было гранитной маской, но нервный тик у левого глаза выдавал чудовищное напряжение. За последние дни он сделал почти невозможное: изолировал материалы с «Магдебурга» под предлогом создания сверхсекретного «Криптографического отделения Ставки», успев передать англичанам лишь отредактированные, малозначительные фрагменты. Одновременно через доверенных лиц в МИДе и в посольстве в Вашингтоне были запущены осторожные «утечки» о возможных британских провокациях на море. Но главное — ему удалось, преодолев сопротивление министра двора Фредерикса и собственное отвращение к Распутину, получить аудиенцию у императора под благовидным предлогом: «Доклад о масштабной сети германской агентуры, действующей под прикрытием пацифистских и социалистических организаций, и о мерах по противодействию».

Дверцы автомобиля открыл личный адъютант государя, полковник Мордвинов. Внутри дворца пахло старинным деревом, воском для паркета и легким, едва уловимым ароматом духов и лекарств — запахом частных апартаментов императорской семьи. Батюшин, следуя за Николаем Николаевичем по анфиладе залов, ловил на себе взгляды камер-лакеев и дежурных флигель-адъютантов. Взгляды были почтительными, но настороженными. Здесь, в этой святая святых империи, он, полковник Батюшин, был чужаком.

Их провели в небольшой, уютный кабинет императора в левом флигеле — знаменитую «Свитскую». Это была не парадная приемная, а именно рабочая комната, что говорило о доверии, которое Николай II оказывал дяде. Стены, обшитые темным дубом, были заставлены книжными шкафами и завешаны иконами, картами и семейными фотографиями. У окна стоял простой письменный стол, заваленный бумагами. И перед камином, в котором весело потрескивали дрова, ждали двое.

Император Николай Александрович, в простой защитной гимнастерке полковника, без всяких регалий, кроме знаков ордена Святого Георгия 4-й степени на груди. Он показался Батюшину меньше ростом, чем на портретах, более усталым, но его пронзительные, светло-серые глаза смотрели внимательно и мягко. Рядом с ним, в кресле с прямой спинкой, сидела императрица Александра Федоровна. Высокая, статная, в простом темном платье с высоким воротником, покрытая белой кружевной накидкой. Ее лицо, еще сохранившее следы былой красоты, было бледным и строгим, а в глубоко посаженных глазах светилась привычная тревога и та напряженная, почти болезненная одухотворенность, которая так пугала придворных. Ее пальцы теребили длинные бусы из горного хрусталя.

— Дядя Ники, как я рад тебя видеть, — первым нарушил молчание государь, тепло улыбнувшись и сделав шаг навстречу. Они обнялись. — И вы, полковник Батюшин. Дядя в своих письмах так расхваливал вашу работу по очистке тыла от шпионов, что мне захотелось лично с вами познакомиться.

Батюшин отдал честь, поклонившись императрице.

— Очень счастлив и польщен вниманием Ваших Императорских Величеств.

— Прошу, садитесь, — жестом указал государь на кресла у камина. — Вы извините нашу скромную обстановку. Здесь мы можем говорить без лишних ушей. Дядя писал, что дело крайней важности и секретности.

Все уселись. Наступила неловкая пауза. Николай Николаевич обвел взглядом комнату, ища последнюю уверенность.

— Государь… Аликс… То, что вы сейчас услышите, не будет похоже ни на один доклад в вашей жизни. Вы можете счесть меня и полковника сумасшедшими. Можете приказать нас арестовать. Но перед тем, как вы это сделаете, умоляю вас — выслушайте до конца. От этого зависит… все. Судьба России. И ваша личная судьба, и судьба ваших детей.

Лицо императора стало серьезным, внимательным. Императрица насторожилась, ее пальцы сжали бусы так, что костяшки побелели.

— Что вы хотите сказать, дядя? Такие слова — не шутка.

— Это не шутка, Государь, — тихо, но отчетливо сказал Батюшин. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но голос его звучал ровно. Пришло время. — То, что я скажу, основано не на донесениях агентов, а на знании. На знании будущего.

Глаза императора сузились. Императрица резко подняла голову.

— Будущего? — переспросил Николай II. — Вы ясновидец, полковник?

— Нет, Ваше Величество. Я… хранитель. Во время контузии на фронте со мной произошло нечто, не поддающееся разуму. Я увидел… или скорее, прожил жизнь человека из будущего. Человека, который изучал наше время по архивам. Который знал каждый значимый документ, каждую тайную депешу, каждый секретный протокол. И когда я очнулся в лазарете, вся эта память… осталась со мной. Я помню то, что еще не произошло. И помню, чем все закончится, если мы не изменим курс.

В комнате стало тихо. Слышно было только потрескивание огня. Императрица смотрела на Батюшина с растущим недоумением и интересом. Государь откинулся на спинку кресла, скрестив руки.

— Это весьма фантастическое заявление, полковник. И чем вы можете его подтвердить? Кроме общих слов о «знании будущего»?

— Конкретными фактами, Ваше Величество. Фактами, которые не известны никому, кроме вас и императрицы. Фактами, о которых вы никогда не говорили и не писали даже в дневниках.

Николай II обменялся быстрым взглядом с супругой. В его глазах мелькнуло любопытство.

— Продолжайте.

Батюшин глубоко вдохнул. Он шел по тончайшему канату над пропастью. Один неверный шаг — и крах.

— Начну с того, что ближе всего вашему сердцу, Государь. С цесаревича Алексея Николаевича.

Императрица вздрогнула, как от удара.

— Что… что об Алексее? — ее голос, обычно тихий и глуховатый, прозвучал резко.

— Я знаю природу его болезни, Ваше Величество. Это гемофилия. Наследственная болезнь крови, которую передали своим потомкам королева Виктория и принцесса Алиса. Ваша мать, императрица Мария Федоровна, слава Богу, не была носительницей. Но вы, Александра Федоровна, унаследовали этот роковой ген и передали его своему сыну.

Аликс побледнела еще больше. Она вцепилась в подлокотники кресла. Государь наклонился вперед, его лицо стало каменным.

— Как вы смеете… — начала было императрица, но Батюшин, рискуя всем, перебил ее, глядя прямо в глаза государю.

— В октябре 1912 года, во время отдыха в Спале, цесаревич, упав с лодки, получил внутреннее кровотечение. Врачи — Раухфус, Федоров, Острогорский — были бессильны. Температура поднялась до сорока, началась агония. Вы, Государь, уже отправили в Петербург за гробом. В тот момент, когда медицина опустила руки, императрица отправила телеграмму в Покровское, в Тобольскую губернию. Старец Григорий Распутин ответил: «Не волнуйся, матушка. Болезнь не такая страшная, как кажется. Пусть доктора его не мучают». И в ту же ночь кровотечение прекратилось. Температура упала. Мальчик выжил. С тех пор вы, Александра Федоровна, уверены, что Григорий Ефимович — человек Божий, что через него говорит сама Богородица, и что пока он рядом с царской семьей, династия устоит.