Сергей Свой – «Лузитания» не утонула! (страница 7)
Императрица замерла. Слезы выступили у нее на глазах. Это было не публичное знание. Это была сокровенная, выстраданная тайна их семьи, о которой они боялись даже думать вслух. Государь молчал, но его рука потянулась к руке супруги, и их пальцы сплелись в немом, судорожном пожатии.
— Откуда… — прошептал Николай Александрович. — Этого не знает никто. Даже моя мать.
— Я знаю и больше, Государь. Знаю, как вы, скрываясь ото всех, сами делаете Алексею уколы морфия, когда боль становится нестерпимой. Знаю, как в минуты отчаяния вы, Александра Федоровна, пишете государю в Ставку письма, полные мистических предчувствий и призывов слушаться только «друга». Вы называете друг друга «Солнышко» и «Птичка». В одном из таких писем, от 4 декабря 1916 года, вы напишете: «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом — сокруши их всех». Вы будете иметь в виду думских либералов, министров, всех, кто, как вам кажется, мешает самодержавной воле.
Теперь уже и государь выглядел потрясенным. Он отвернулся, глядя в огонь, но его плечи были напряжены.
— Зачем вы говорите нам это? Чтобы запугать? Чтобы шантажировать?
— Нет, Ваше Величество! — голос Батюшина дрогнул от искренности. — Чтобы доказать! Чтобы вы поняли — я не шарлатан, не шпион. Я действительно знаю. И я знаю, что будет дальше. Если мы не остановим эту войну, она погубит все, что вам дорого. Все, что дорого России.
— Остановить войну? — император резко обернулся. В его глазах вспыхнула обида и гнев. — Предать наших союзников? Наших братьев по оружию, которые проливают кровь вместе с нами? Оставить Сербию на растерзание? Отдать Польшу, Прибалтику?
— Союзники предадут вас первыми, Государь! — в голосе Батюшина зазвучала неумолимая жесткость факта. — Они ведут эту войну до последнего русского солдата. Их цель — не победа Антанты, а уничтожение Германии как соперника и… ослабление России. Они боятся вашей мощи после победы больше, чем поражения.
— Это клевета! — воскликнула императрица, но в ее тоне уже звучала неуверенность.
— Нет, Ваше Величество. Это — будущее, которое я видел. Дайте мне продолжить, и вы все поймете. — Батюшин перевел дух. Самое страшное было впереди. — Война продлится еще три года. Россия заплатит за нее миллионами жизней. В августе 1915 года, после Великого Отступления, под давлением придворной камарильи и общественного мнения, вы, Государь, сместите великого князя Николая Николаевича с поста Верховного и возьмете верховное командование на себя.
Николай Николаевич кивнул, его лицо исказила гримаса боли. Государь смотрел на дядю с изумлением.
— Я… смещу дядю? Но зачем? Он пользуется любовью армии!
— Именно поэтому, Государь. Вас убедят, что его популярность — угроза трону. Что он метит в диктаторы. И вы, желая сплотить нацию вокруг себя, поверите. Но это будет ошибкой. Армия примет это как недоверие к военным, а неудачи на фронте отныне будут падать лично на вас. Вас назовут «Николаем Кровавым» и «слабым царем». А в это время в тылу начнется хаос. Снарядный голод, спекуляция, инфляция, очереди за хлебом. В Думе будут открыто говорить об измене в правительстве, об «темных силах» при дворе, имея в виду императрицу и Распутина.
Аликс вскрикнула, как от боли.
— Не смейте! Не смейте называть его так! Он святой старец!
— Для вас — да, Ваше Величество. Для России он станет символом разложения власти. Его убьют. В ночь на 17 декабря 1916 года во дворце князя Юсупова. Его отравят, расстреляют и сбросят в прорубь на Малой Невке.
Императрица закрыла лицо руками. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания. Государь побледнел, как полотно.
— Убьют… Григория? В доме Феликса? Но он же друг семьи…
— Он умрет, Государь. И его смерть станет предвестником конца. Через два с половиной месяца, в феврале 1917-го, в Петрограде начнутся хлебные бунты. Войска, вызванные для подавления, перейдут на сторону восставших. Будет создан Временный комитет Государственной Думы. И под их давлением, под давлением генералов, которые предадут вас, 2 марта, в вагоне императорского поезда на станции Дно… вы отречетесь от престола. Сначала за себя. Потом, когда станет ясно, что болезнь Алексея неизлечима, — и за него. Власть перейдет к Временному правительству.
Слова падали, как удары молота. Николай II сидел, откинув голову на спинку кресла, с закрытыми глазами. Казалось, он не дышит. Великий князь смотрел в пол, его могучая фигура сгорбилась.
— Отрекусь? — наконец прошептал государь. — От Божьей власти? От наследия предков? Нет… нет, я не мог бы…
— Вы отречетесь, Государь. Потому что вас убедят, что это — единственный способ остановить кровопролитие и спасти династию. Но вас обманут. Вас и вашу семью арестуют. Сначала в Царском Селе. Потом отправят в Тобольск. А в конце концов — в Екатеринбург, в дом купца Ипатьева. И в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, по приказу Уральского областного совета, вас всех расстреляют в подвале того дома. Вас, Александру Федоровну, цесаревича Алексея, великих княжон Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию… Даже доктора Боткина и слуг. Никто не выживет.
В комнате повисло леденящее душу молчание. Оно длилось целую вечность. Потом императрица тихо застонала, словно от физической боли, и повалилась на подлокотник кресла. Государь открыл глаза. В них не было ни гнева, ни страха. Было пустое, бездонное отчаяние, которое страшнее любого гнева.
— Дети… — выдохнул он. — О Боже мой… дети… Оля, Таня, Маша, Настя… Мальчик мой… Алексей…
Он заплакал. Тихими, беззвучными слезами, которые текли по его щекам и капали на защитную гимнастерку. Великий князь Николай Николаевич тоже не смог сдержаться — крупная слеза скатилась по его суровому лицу в седой ус.
— За что? — хрипло спросил государь, глядя на Батюшина сквозь пелену слез. — За что такая кара? Что мы сделали?
— Вы не сделали ничего, Государь! — вскричал Батюшин, и его собственное отчаяние, отчаяние Александра Меньшикова, знавшего весь ужас этой истории, вырвалось наружу. — В этом нет вашей вины! Есть лишь чудовищная машина войны, которая перемалывает империи. Германия падет тоже. Кайзер бежит в Голландию. Но Россия… Россия не просто падет. Она умрет. На ее месте возникнет новое, страшное государство. Дворянство истребят, Церковь разорят, крестьянство сгонят в колхозы, миллионы умрут в лагерях. И все это начнется с этой войны, которую мы можем остановить сейчас!
Императрица подняла голову. Ее лицо, залитое слезами, было искажено таким страданием, что на него было страшно смотреть. Но в глазах, помимо боли, загорелся какой-то новый, дикий, материнский огонь.
— Остановить… — прошептала она. — Ники… он говорит правду. Я чувствую. Я всегда боялась… боялась за мальчика, за девочек… Но чтобы такое… — она снова задохнулась от рыданий, но затем выпрямилась, с силой сжав руку мужа. — Нет! Нет! Этого не будет! Не допустим!
Она повернулась к Батюшину, и в ее взгляде была уже не истеричная царица, а мать-волчица, готовая разорвать любого ради своих детей.
— Что делать? Говорите! Что мы должны сделать, чтобы этого не случилось?
Батюшин почувствовал, как лед в его груди начинает таять. Первый, самый страшный барьер был взят. Они поверили. Не до конца, не без ужаса, но зерно сомнения в неизбежности катастрофы было посеяно.
— Нужно вырвать Россию из этой войны, Ваше Величество. Но не предательством, не сепаратным миром. Нужно сделать так, чтобы война стала невыгодна для всех. Чтобы она закончилась всеобщим, почетным миром до того, как Америка вступит в нее.
— Америка? — переспросил государь, с трудом приходя в себя. — Какое отношение она имеет?
— Все, Государь. Англия и Франция держатся только в расчете на американские ресурсы и, в перспективе, армию. Их стратегия — затянуть войну, истощить Германию и нас, а потом ввести в дело свежие американские силы. Но если Америка останется нейтральной, у Лондона и Парижа не будет стимула воевать до победного конца. Они будут склонны к переговорам в 1916-м, когда все устанут. Но чтобы Америка осталась в стороне, нужно предотвратить два события. Первое — передачу британцам немецких военно-морских шифров, которые мы захватили на крейсере «Магдебург». С этими шифрами их разведка сможет читать немецкую переписку и… спланировать провокацию.
— Какую провокацию? — спросил Николай Николаевич, хотя знал ответ.
— 7 мая 1915 года. Германская подлодка по плану, известному британской разведке, торпедирует в Ирландском море британский пассажирский лайнер «Лузитанию». На борту будут американцы. Лайнер затонет за 18 минут. Погибнут более тысячи человек. Америка будет потрясена. Это станет моральным оправданием для вступления в войну, которое созреет к 1917 году. Но «Лузитания» везет контрабандный военный груз: патроны, снаряды. И британское Адмиралтейство, зная о подлодке, намеренно не обеспечит лайнеру охрану. Это спланированная жертва. Жертва ради вовлечения Америки. И если мы дадим им шифры, мы станем соучастниками этой бойни.
Государь слушал, и в его глазах постепенно загорался холодный, ясный свет понимания. Стратег, долгие годы занимавшийся большой политикой, начинал видеть контуры чудовищной игры.
— И вы предлагаете… не отдавать шифры? Обмануть союзников?
— Не обмануть, Государь. Задержать. Засекретить. Создать видимость работы. А главное — предупредить американцев через нейтральные каналы о возможной провокации. Чтобы у президента Вильсона были основания запретить своим гражданам плыть на британских судах и оказать давление на Лондон. Если «Лузитания» не утонет с американцами на борту, повода для вступления США не будет. И тогда, к 1916 году, когда все армии выдохнутся, можно будет инициировать мирную конференцию при посредничестве нейтральных стран. Россия выйдет из войны с наименьшими потерями, сохранив армию, экономику и… трон.