Сергей Свой – «Лузитания» не утонула! (страница 5)

Николай Николаевич поднял на него глаза. В них стояли слезы, но застывшие, не пролившиеся. Горе смешалось с невероятным, ледяным ужасом.

— Большевики… Победят?

— Да. Временное правительство окажется неспособным ни остановить войну, ни навести порядок. В октябре 1917 года большевики во главе с Лениным, при поддержке германских денег и агитации, совершат переворот и захватят власть. Начнется гражданская война. Страна погрузится в хаос на пять лет. Белые армии, при поддержке Антанты, будут сражаться с красными. Но они потерпят поражение. К 1922 году Советская Россия будет установлена на большей части территории империи. Миллионы погибнут в боях, от террора, голода и болезней. Церковь будет разрушена, дворянство истреблено, крестьянство раскрестьянино, культура подавлена. От великой России останется лишь тень под красным флагом.

— Антанта… — с горькой усмешкой проговорил великий князь. — Союзники? Что же они? Помогали?

— Помогали, Ваше Высочество. Ровно настолько, чтобы продлить агонию и выкачать из России остатки ресурсов. А затем с легкостью предали белое движение, когда стало ясно, что большевики — устойчивая реальность. Американцы, англичане, французы, японцы — все они имели свои интересы и в итоге признают Советское государство. Война, которую мы ведем сейчас, — это самоубийство России. Нашими руками, с подачи и на благо других.

Николай Николаевич резко встал и начал шагать по вагону. Его тень, отбрасываемая светом камина, металась по стенам, как пойманная в клетку птица.

— Зачем? — хрипло спросил он, не обращаясь конкретно к Батюшину. — Зачем все это? Какой смысл в таком… кошмаре?

— Смысл в том, Ваше Высочество, чтобы этого не произошло! — вскочил и Батюшин. Его собственная боль, боль Александра Меньшикова, знавшего всю горечь этой истории, вырвалась наружу. — Смысл в том, что сейчас, в ноябре 1914-го, у нас еще есть время! Война только началась. Жертвы — еще не миллионы, а сотни тысяч. Экономика не подорвана, народ не озлоблен, вера в царя еще сильна. Мы можем остановить это безумие! Но для этого нужно вырвать Россию из этой ловушки!

— Как?! — взорвался великий князь. — Заключить сепаратный мир с Вильгельмом? Предать союзников? Тебя же повесят как изменника! И меня — вместе с тобой!

— Не сепаратный мир, Ваше Высочество. Мир всеобщий. Досрочный. Но для этого нужно выбить главную подпорку, на которой держится эта война — расчет Антанты на неисчерпаемые русские «пушечное мясо» и на вступление Америки. Нужно лишить их обоих. Если США не вступят в войну, если они останутся нейтральными наблюдателями и кредиторами, то баланс сил изменится. Ни Англия, ни Франция не смогут бесконечно воевать без американских займов и ресурсов. А без надежды на американскую армию в будущем — они будут склонны к переговорам. Но чтобы Америка осталась в стороне, нужно предотвратить два события: передачу шифров, которая позволит англичанам контролировать ситуацию и планировать провокации, и саму провокацию — потопление «Лузитании». Нужно сорвать их план. И тогда, к 1916 году, когда все стороны устанут и истощатся, возникнет окно для мирной конференции. России нужен не победный, а почетный мир. Сохранение статус-кво. Возможно, даже с некоторыми приобретениями на Кавказе и в проливах, но в обмен на выход из войны.

Николай Николаевич остановился. Он смотрел на карту Европы, висевшую на стене вагона, утыканную флажками.

— Ты предлагаешь авантюру. Невероятную авантюру.

— Меньшую, чем авантюра продолжения войны до полного краха, Ваше Высочество! — страстно возразил Батюшин. — Подумайте! Даже если бы мы победили в союзе с Антантой и Америкой, что мы получим? Проливы? Да, возможно. Но какой ценой? Миллионы убитых, разрушенная экономика, озлобленный народ, интеллигенция, увлеченная социалистическими идеями, офицерский корпус, разложенный политикой. Это будет пиррова победа. Победа, после которой империя рухнет от первого толчка. История, которую я знаю, это доказывает! Мы выиграем войну и потеряем все!

Великий князь снова сел. Он выглядел постаревшим на десять лет.

— Государь… Николай никогда на это не пойдет. Он дал слово союзникам. Он верит в святость обязательств. Да и… — он запнулся, — его окружение. Александра Федоровна, эти проходимцы вроде Распутина… Они считают войну до победного конца божьей волей.

— Поэтому мы должны открыть ему глаза так же, как я открыл ваши, Ваше Высочество! — настаивал Батюшин. — Нужно показать ему будущее. Не общими словами, а конкретными, шокирующими фактами. Фактами, которые знаете только он и Государыня. Только так мы сможем пробиться сквозь стену предубеждений и мистицизма.

— Какими фактами? — устало спросил Николай Николаевич.

Батюшин наклонился вперед. Его голос стал почти шепотом.

— Например, о болезни цесаревича Алексея. О том, что это гемофилия, унаследованная от королевы Виктории через императрицу Александру. О том, как он чуть не умер от кровотечения в Спале в 1912 году, и как его спас тогда только Распутин, остановив кровь, когда врачи были бессильны. О том, что императрица верит, что Распутин — божий человек, посланный для спасения наследника, и что через него говорит сама Богородица. О ее панических письмам к государю в Ставку, где она умоляет его не слушать «изменников-министров» и слушаться только «друга». Об их тайной переписке, где они называют друг друга «Солнышко» и «Птичка». Об их уверенности, что они несут крест, данный им свыше.

Николай Николаевич слушал, и его лицо выражало сначала недоверие, потом потрясение, потом стыд — стыд за то, что столь интимные, тщательно скрываемые тайны августейшей семьи становятся известны постороннему человеку.

— Как… Откуда ты можешь знать это? Эти письма… их уничтожают!

— В будущем, Ваше Высочество, эти письма будут опубликованы. Их будут изучать историки. Я читал их. Я знаю их содержание. Я знаю даже то, о чем они никогда не писали, но что было: о выкидыше императрицы в 1903 году, о ее истериках после рождения Алексея, о том, как государь собственноручно делал мальчику уколы морфия, чтобы заглушить боль… Знаю, что он в тайне от всех курит папиросы по сорок штук в день в своем кабинете. Знаю, что царица панически боится революции и видит в Распутине пророка, предсказавшего, что пока «друг» жив, династия устоит. И я знаю, что она будет до последнего отговаривать государя от любых мирных инициатив, видя в них слабость и измену.

Наступила долгая пауза. Поезд проходил через какой-то большой мост, грохот усилился, затем снова сменился ритмичным стуком.

— Что же ты предлагаешь делать? Конкретно. Сейчас, — наконец сказал Николай Николаевич. Все сомнения в нем, казалось, были сожжены холодным огнем ужасного знания.

— Первое: вы, как Верховный Главнокомандующий, изымаете все материалы с «Магдебурга» из общего доступа. Объявляете их сверхсекретными и создаете свою, русскую криптографическую службу для их изучения. Англичанам говорите, что книги повреждены, требуют реставрации и расшифровки, что это займет месяцы. Тянете время.

— Они не поверят. Будут давить через посла, через министров.

— Тогда нужно сыграть на их страхах. Дать им понять, что мы сами подозреваем, что шифры могли быть скомпрометированы немцами специально, как дезинформация. Что нужна тщательная проверка. Это отсрочит передачу на полгода-год. А нам нужно всего полгода, до мая 1915-го.

— Второе?

— Второе: через ваших агентов в нейтральных странах, через дипломатов, нужно начать осторожную кампанию. Намекать, предупреждать, что британцы могут пойти на провокацию с пассажирскими судами, чтобы втянуть Америку. Сделать так, чтобы в США об этом заговорили газеты. Чтобы у Вильсона были основания предостеречь своих граждан и оказать давление на Лондон. Чтобы капитан «Лузитании» получил недвусмысленный приказ избегать опасных вод или иметь эскорт.

— Это пахнет грандиозным скандалом. Расколом в Антанте.

— Лучше скандал, чем миллион трупов русских мужиков и конец династии, Ваше Высочество! — горячо сказал Батюшин. — И третье, самое главное: мы должны убедить государя. Без его санкции мы ничего не сделаем. Нам нужна аудиенция. И на ней я должен буду рассказать ему все. Так же, как рассказал вам. Со всеми шокирующими подробностями его собственной судьбы и судьбы его детей.

Николай Николаевич задумчиво смотрел в огонь.

— Он может не выдержать такого удара. Сойти с ума. Приказать арестовать нас на месте.

— Риск есть. Но это риск оправданный. Альтернатива — гарантированная гибель. Кроме того… есть один момент. Государь — глубоко верующий человек. Как и императрица. Если подать это не как политический анализ, а как… откровение. Как предупреждение свыше. Как последний шанс, данный Богом России через испытание контузией и прозрение офицера. Они могут воспринять это именно так. Мистически.

Великий князь кивнул. В его взгляде появилась тень надежды, слабой, как первый луч в кромешной тьме.

— У них есть такая склонность… Да. Это может сработать. Но нужно быть готовым ко всему. Я договорюсь об аудиенции под предлогом чрезвычайного доклада о немецком шпионаже и о революционной пропаганде в армии. Это то, что его тревожит. А дальше… дальше все в твоих руках, полковник. Вернее, в твоей памяти.