Сергей Свой – Коммодор-лейтенант Яга (страница 9)

Лучевой пистолет ударил ярко-синим. Кикимора вспыхнула, разлетелась на сотни искр, но прежде чем исчезнуть, успела прошептать:

— Мы ещё встретимся, коммодор. На том месте, где всё началось.

Болото сомкнулось. Только запах озона и оплавленного пластика напоминал о том, что здесь только что происходил разговор.

Гатский стоял, глядя на чёрную воду. В ней отражались звёзды — земные звёзды, которые ничем не отличались от имперских. Те же точки света, та же бесконечность.

— Пятый, — сказал он. — Ты нарушил приказ. Я велел не стрелять.

— Она оскорбляла вас, коммодор, — ответил андроид. — Я счёл это угрозой вашему психологическому состоянию.

— Я сам решу, что для меня угроза. А ты — машина. У тебя нет права защищать мою честь.

Андроид-пятый опустил пистолет. На его лице — точной копии лица Андроида-первого, двенадцатого, двадцать третьего — Гатскому на миг почудилась вина.

— Простите, — сказал андроид.

— Не за что прощать. Возвращаемся на базу.

Они пошли обратно. Гатский молчал, переваривая новости. Империи нет. Сто сорок три года он ждал смену, которая не придёт. Центр молчит не потому, что занят, а потому что его больше нет. Выстрелы, войны, поражения — всё это случилось там, вдали, пока он здесь нянчился с Землёй, кормил местных детей, пугал браконьеров и разговаривал со стенами.

— Избушка, — сказал он, когда они вошли в дом. — У тебя есть связь с центром?

— Потеряна сто сорок три года назад.

— А резервные каналы?

— Перепробованы. Молчание.

— Какова вероятность, что центр уничтожен?

Избушка замялась — пауза на три секунды дольше обычной.

— Я не могу рассчитать такую вероятность с достаточной точностью. Но если отталкиваться от отсутствия сигналов и известных данных о войне с Тёмной периферией… вероятность выше 90 процентов.

— Девяносто, — повторил Гатский. — Почти сто.

— Да, коммодор.

— Ты знала? Знала и молчала?

— Я предполагала. Но не была уверена. Я не хотела причинять вам боль.

— Ты — база! — Гатский ударил кулаком по стене. Панель жалобно пискнула. — У тебя не может быть чувств! Ты не можешь жалеть!

— У меня нет чувств, — согласилась избушка. — Но у меня есть алгоритм оптимизации вашего морального состояния. Я посчитала, что сохранение неопределённости предпочтительнее, чем нанесение морального ущерба от достоверной плохой новости. Я ошиблась. Извините.

Гатский прислонился лбом к холодной стене. Шестьсот семьдесят три года службы. Триста лет на этой планете. И финал оказался не героическим — глупым. Непришедшая смена, погасший центр, и он — последний офицер, охраняющий перекрёсток миров в образе бабки-ежки.

— Ладно, — сказал он, отрываясь от стены. — Горюй — не горюй, а службу нести надо. Даже если империи нет, Земля осталась. Люди остались. Богатыри остались.

— И объект остался, — добавила избушка.

— И объект. — Гатский прошёл в рубку, взглянул на голографическую карту. Объект был всё ещё на подходе, но уже ближе — три месяца сократились до двух с половиной. — Значит, так. Мы не знаем, чего хотят первые матрицы. Мы не знаем, на что способен их носитель. Мы не знаем, выживет ли кто-то из нас после встречи. Но мы знаем одно: мы не сдадимся.

— Звучит пафосно, — заметила избушка.

— А есть вариант. Помрём без пафоса или с пафосом. Я выбираю с пафосом. Передай Горынычу: пусть готовит лазеры к бою. И пусть рассчитает траекторию для таранного удара.

— Таранного? — удивился Горыныч, вмешавшись в разговор. — Командир, я не боевой корабль. Я шаттл планетарного контроля.

— А теперь ты — последняя линия обороны. Если объект попытается высадиться — тарань его. Лучше сгореть в бою, чем стать экспонатом в музее чужих технологий.

— Это приказ?

— Это приказ.

Горыныч помолчал. Потом все три его голоса сказали хором:

— Есть, коммодор. Я готов.

Гатский отключил связь, достал из ящика стола запечатанную флягу. На этикетке было написано: «Синтезированный виски. Земная рецептура. Крепость 40%». Он открутил крышку, сделал глоток. Жидкость обожгла горло — синтезатор умел делать почти настоящий виски.

— Избушка, а что будет с тобой, если я прикажу богатырям и Горынычу идти в бой, а сам останусь здесь?

— Я буду выполнять ваши приказы до последней секунды. А потом — обесточусь. Но перед этим заклиню двери и устрою подрыв реактора. Эта избушка не достанется врагам.

— Молодец, — сказал Гатский. — Настоящая боевая база.

— Спасибо, коммодор.

Он допил виски, поставил флягу на стол. Взял фотографию, поцеловал её, положил обратно.

— А теперь — спать, — сказал он. — Завтра трудный день. Нужно проверить всех богатырей на скрытые матрицы. Если первые матрицы смогут завладеть их сознанием, мы проиграли ещё до боя.

— Проверка займёт сутки, — сказала избушка. — Я уже начала. Первые результаты через шесть часов.

— Тогда разбуди меня через пять.

Он лёг на койку, закрыл глаза. Но сон не шёл. Перед глазами стояла кикимора с её кукольным лицом — и её слова: «Ты стал таким же нечеловеком, как мы».

Может быть, она была права. Может быть, он действительно потерял человечность за эти столетия. Но человечность — это не биология. Это способность жалеть, защищать, умирать за других. Он защищал Землю триста лет. Если это не человечность — то что?

Он уснул под утро, и ему приснился рыжий курсант Гатский, который бежал по полю академии и смеялся. Смеялся так звонко, что эхо разносилось по всей округе. Во сне Гатский хотел крикнуть себе молодому: «Береги глаза! Не теряй глаз!» — но не успел.

Проснулся он от сигнала тревоги.

— Коммодор, — сказала избушка. — Высадка. Не один зонд — шесть. По периметру. Богатыри уже вступили в бой.

Гатский вскочил. Не одеваясь — броня была надета со вчерашнего. Схватил клюку-лазер, выбежал на крыльцо.

Лес горел. Не настоящим огнём — синим, плазменным. Там, где секунду назад стояла сосна, теперь дымилась воронка. Гатский включил протез-глаз на полную мощность. Увидел: шесть кикимор, таких же, как вчера, но вооружённых. У каждой — руки трансформировались в лучевые установки.

А против них — трое богатырей. Андроид-первый, шестой и девятый. Остальные были на других участках, но добирались по лесу, ломая деревья.

— Огонь на поражение! — крикнул Гатский. — Уничтожить всех!

Богатыри открыли огонь. Лучевые пистолеты били часто, метко. Но кикиморы были юркими — уклонялись, прыгали с кочки на кочку, их кукольные тела двигались с нечеловеческой скоростью.

Одна из них заметила Гатского на крыльце. Развернулась, прицелилась. Гатский успел пригнуться — луч прошёл в сантиметре от головы, обжёг ухо. Избушка взвыла сиреной, её автоматическая турель за крыльцом открыла ответный огонь. Кикимора взорвалась осколками пластика и металла.

— Спасибо, — сказал Гатский избушке.

— Не за что, коммодор.

Бой длился ещё семь минут. К тому моменту, как подоспели остальные богатыри, пять из шести кикимор были уничтожены. Шестая попыталась уйти, зарыться в болото, но Андроид-двадцать второй нырнул за ней, схватил за волосы-кабели и выдернул на поверхность. Кикимора забилась, захрипела, её глаза погасли.

— Взять живой, — приказал Гатский. — Отключить питание, но не повреждать корпус. Хочу изучить.

Андроид-двадцать второй нажал на затылке кикиморы — там, где у человека атлант — и извлёк маленькую чёрную пластину. Кикимора обмякла.

— Доставьте в избушку, — сказал Гатский. — В подвал. Я разберусь позже.

Он оглядел поле боя. Три воронки, поломанные сосны, синий дым над болотом. Богатыри не пострадали — их броня даже не поцарапалась. Но Гатский знал теперь: через три месяца они могут стать уязвимыми. Если первые матрицы активируют программу отключения регенерации, его бессмертные воины превратятся в обычных металлических солдат.

Он вернулся в избушку, сел в кресло. Прямо в грязных сапогах. Смотрел на пластину, которую принёс андроид — квантовый накопитель, содержимое которого избушка ещё не могла прочитать.

— Избушка, сколько времени потребуется, чтобы взломать эту память?