Сергей Свой – Душа Сталина в тело Ельцина (страница 17)

— Кабмин? — продолжал Ельцин, не отрывая взгляда от бумаги. — Думаю о Черномырдине. Он умеет управлять процессами, не лезет в политику, не суетится.

Старик снова подумал. Потом тихо кивнул.

— Согласен.

— И ещё, Павел Анатольевич, — сказал Ельцин, — что скажешь об Ивашутине?

Судоплатов слегка нахмурился, задумался, потом опять кивнул.

— Рассказывать? — тихо спросил он.

— Если считаешь возможным, — ответил Ельцин. — Приведи ко мне.

В тот же вечер Судоплатов начал подготовку. Он не только собирал информацию, но и проверял людей на преданность делу, на способность сохранять тайну и действовать в критических ситуациях.

Ивашутин был первым. Сталин, теперь в теле Ельцина, наблюдал за всем процессом с внутренним вниманием. Он видел, как Судоплатов тщательно анализирует биографии, служебные отчеты, личные характеристики.

— Он выдержит давление, — сказал старик, наконец. — И сможет быть тем центром, который нужен.

Ельцин кивнул.

— Тогда приводите его ко мне.

Через несколько часов Ивашутин появился в кабинете. Он был спокоен, собран и сдержан. Ни волнения, ни стремления впечатлить — только профессиональная выучка и готовность действовать.

— Здравствуйте, Владимир Александрович, — сказал Ельцин. — Нам предстоит многое.

Ивашутин кивнул, без лишних слов.

— Я знаю.

Сталин наблюдал внутри тела нового хозяина: каждый взгляд, каждое движение — идеально подходило для того, чтобы строить вертикаль, которую он сам когда-то создавал, но теперь в новых условиях, среди хаоса и нестабильности.

На бумаге перед Ельциным росла схема: Верховный Совет — Примаков, Кабмин — Черномырдин, спецслужбы — Ивашутин. Остальные ключевые позиции пока оставались черновиком, но фундамент уже был заложен.

И этот фундамент, подумал Сталин, был куда важнее любых публичных заявлений, чем газеты или телевидение.

Он знал: если структура устойчива, остальное можно контролировать.

И этот день, первый день работы над вертикалью, стал настоящим началом нового этапа.

Ельцин снова остался один в кабинете, когда Москва погрузилась в раннюю осеннюю темноту. Он оперировал не только бумагами и отчетами, но и мыслями, которые разрывались между сегодняшним хаосом и завтрашней картой страны.

— В Беловежской пуще, — пробормотал он про себя, — там решатся судьбы республик.

Он понимал, что разговоры с Кравчуком и Шушкевичем не будут просто протоколом: это будут ставки, ставки на будущую карту, на сохранение ресурсов и территорий.

Ельцин размышлял так, будто уже держал в руках шахматную доску:

— Крым — стратегически необходимо. Южмаш — оборудование и конструкторы нельзя оставлять в тех условиях. Нужно перевести на Урал. Восточные шахтерские области должны быть автономными. Жданов — Мариуполь — тоже автономный, без зависимости от Киева.

Он знал, что это потребует не только дипломатии, но и точного давления, личных контактов и гарантированной финансовой поддержки.

— Если согласны, — говорил он сам себе, — я обеспечу личную, мощную финансовую, в том числе, поддержку.

План был прост, но тщательный. Каждый регион, каждая отрасль, каждая стратегическая единица должна была иметь свою автономию, но оставаться под контролем центра.

Ельцин представлял себе встречи с местными руководителями: разговоры в закрытых кабинетах, тихие договоренности, подписанные глазами и честью, а не только бумагами.

Он понимал, что будущее страны зависит от способности действовать быстро, точно и бескомпромиссно.

В его мыслях мелькали карты, документы, имена людей, которых он лично обязан держать под контролем.

— Каждая шахта, каждая фабрика, каждый завод, — говорил он вслух, — должен оставаться функциональным и преданным делу.

И тут, в тихом кабинете, Ельцин чувствовал себя не просто руководителем РСФСР. Он был дирижером нового порядка, где каждая нота, каждый человек и каждая структура должны были звучать в унисон, иначе музыка разрушалась бы.

Сталин внутри него наблюдал за этими мыслями, оценивая каждый ход, каждое решение. Он видел в этих планах холодную стратегию, точность и жесткость, которая соответствовала любому временному масштабу — будь то военная кампания или распределение власти после распада государства.

— Всё должно быть рассчитано, — пробормотал Ельцин. — Без хаоса. Без слабости. Без сомнений.

И он снова взглянул на лист с черновым планом вертикали: Примаков, Черномырдин, Ивашутин. Каждое имя теперь связывало не только Москву, но и будущую карту постсоветского пространства.

Ельцин снова сидел один в кабинете. Внутри него Сталин наблюдал за каждым его движением, каждое слово, которое Борис Николаевич сам себе говорил, превращалось в карту будущей геополитики.

— Каспий должен быть русский, — пробормотал Ельцин вслух, словно диктовал приказ самому себе. — Азербайджан и Иран? Пусть остаются при своих. А Туркмену… Туркмену предложить пятнадцать миллиардов долларов за всю прилегающуюся область. Газ, нефть — на сотни миллиардов долларов, а его Верховный Совет проголосует. Куда денутся?

Он наклонился к карте, рассматривая границы, линии, реки и побережья.

— Наличные лично первому секретарю, — продолжал он, — и вопрос решён. Люди и ресурсы — в наших руках.

Ельцин откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В голове вырисовывались переговоры, поездки, подписи на документах, встречи с представителями Верховных Советов.

— А Назарбаев… — сказал он, открыв глаза. — Этот хитрый. Придётся сорок миллиардов за прибрежные области Каспия и Северный Казахстан. Но оно того стоит. Полезные ископаемые на сотни миллиардов долларов. Главное — наши люди, наши территории.

Он снова взял лист бумаги и стал наносить цифры, территории и будущие финансовые потоки. Каждое решение было как шахматный ход: риск, выгода, последствия.

— Деньги наличными, — говорил Ельцин сам себе, — чтобы не было сомнений, чтобы никто не отступил.

Сталин внутри него кивал: точная, холодная стратегия. Без эмоций, без спонтанности. Каждая шахта, каждый нефтяной промысел, каждая скважина — всё должно быть под контролем.

Ельцин снова взглянул на карту.

— Всё, что движется, дышит и стоит, — пробормотал он, — должно оставаться нашим.

И в этом тихом кабинете Кремля будущие контуры России после распада Союза становились всё более ясными: деньги, люди, ресурсы, территории — всё было рассчитано и распределено.

Ельцин посмотрел на календарь. Время ехать в Беловежскую пущу пришло.

— Павел, — сказал он, — пора. Там будет непростой разговор.

Старик кивнул, без лишних слов. Он уже подготовил документы, карты, аналитические справки. И, что важнее, план действий на случай, если националисты станут мешать. Опыт десятилетий работы со сложными ситуациями позволял ему быть готовым к любому развитию событий.

— С Кравчуком будет непросто, — сказал Ельцин по пути, — серьёзная фигура. Вес в Верховном Совете. Надо предложить пять миллиардов.

— Понимаю, — ответил Судоплатов. — С националистами разберусь я.

Ельцин кивнул. Он знал, что это будет не просто встреча: переговоры, анализ, давление, дипломатия, но всё должно быть завершено быстро и без лишнего шума.

— Итак, — продолжил он, — деньги, ресурсы, автономии. Каждое слово, каждая цифра — на вес золота.

Судоплатов с улыбкой промолчал. Он знал, что именно такой подход гарантирует успех. Опыт, стратегия и подготовка позволяли справиться с любой неожиданностью.

Приехав в Пущу, Ельцин почувствовал напряжение в воздухе. Здесь, среди лесов и охотничьих троп, решалась судьба целых регионов и отраслей.

— Всё должно пройти точно по плану, — сказал он себе. — И каждый ход рассчитан.

Сталин внутри него оценивал обстановку с холодной ясностью: переговоры, возможные провокации, позиции союзников и врагов.

— Павел Анатольевич, — сказал Ельцин тихо, — теперь твоя очередь показать, как справляться с хаосом.

Судоплатов кивнул. Опыт и смелость были на их стороне. И, возможно, именно это и сделает будущую Россию сильной, несмотря на все предательства и трудности.

Беловежская пуща встретила их снегом.

Не сильным.

Лёгким.