Сергей Стаценко – Не сказано — значит прожито. 道 » 無言 » 活 (страница 2)

— Сер-гей.

Я не отреагировал. Я смотрел на её губы, которые сложились в трубочку на первом слоге и растянулись на втором. Это было забавно. Но она повторила. И ещё раз. И ещё.

— Серёжа. Серёженька. Сынок.

Она брала мой палец и прикладывала к своей груди:

— Ма-ма. Ма-ма.

Отец делал так же, прикладывая мою ладошку к своей щеке:

— Па-па.

Я не понимал. Но что-то уже менялось.

Эти звуки были не просто шумом — они были указателями. Они на что-то показывали.

«Ма-ма» — это тепло и молоко.

«Па-па» — это низкая вибрация и большие руки.

«Сер-гей» — это я. Или нет? Вот тут, в этом месте, которое я ещё не мог осознать, но уже чувствовал, возник первый зазор. Раньше я был просто собой — без названия, как вода, как небо, как снег за окном.

А теперь у меня появилось имя. И имя было отдельно, а я — отдельно. Имя можно было произнести, когда я не ждал. Имя можно было окликнуть, и я поворачивал голову — не потому, что хотел, а потому что звук требовал ответа.

Однажды я лежал в кроватке и смотрел на тень от занавески. Тень двигалась от сквозняка, и это было бесконечно интересно. Я был тенью. Тень была мной. Границы не было. — Серёжа! Голос матери из другой комнаты. Тень исчезла. Я снова стал Серёжей. Меня выдернули из бесконечности и поместили в маленькое тело с маленьким именем. Я заплакал. Мать прибежала, взяла на руки, стала укачивать. Она не знала, почему я плачу. А я не мог ей сказать.

Впрочем, были моменты, когда имя исчезало. Ночью, когда все спали. В тишине 靜 (цзин) я просыпался и смотрел в темноту. Никто не звал меня по имени. Никто не говорил «мама» и «папа». Весь мир снова был одним целым, и я дышал вместе с ним. Вдох. Выдох. Тишина. В эти минуты я чувствовал что-то, чему ещё не было названия. Покой. Полноту. Себя — не как Сергея, а как того, кто был до всякого имени. Но наступало утро, и вместе с солнцем возвращались слова.

— Серёжа, покушай.

— Серёжа, посмотри на папу.

— Серёжа, скажи «ма-ма».

И я учился. Я научился откликаться. Научился узнавать себя в зеркале — того самого Серёжу, про которого все говорили. Научился показывать пальцем: «Это моё, это я». Но иногда, глядя в зеркало, я задерживался взглядом дольше обычного. Что-то было не так. Тот, в зеркале, был Серёжей. Но тот, кто смотрел на Серёжу изнутри, был кем-то другим. Без имени. Без лица. Просто взгляд. Просто присутствие.

Я ещё не знал слов для этого. Но это был первый проблеск понимания: имя — это одежда. Удобная, нужная, даже красивая. Но тот, кто её носит, — больше одежды. Имя «Сергей» можно надеть утром и снять вечером. Но тот, кто снимает, — остаётся. Этого я ещё не понимал умом. Но тело помнило. Тело помнило время, когда имён не было. Когда я был просто теплом в темноте. Просто движением. Просто дыханием. И это воспоминание тихо ждало своего часа. А пока я рос. Учился ходить. Учился говорить. Учился быть Серёжей. Мир был полон имён, и каждое имя что-то значило.

«Мама» — любовь и безопасность.

«Папа» — сила и смех.

«Серёжа» — это я. «Я» — самое странное слово из всех.

Когда я впервые сказал «я», что-то произошло. Я присвоил себе всё, что было внутри. Мысли. Чувства. Желания. И одновременно — отрезал себя от всего остального. «Я» — это не «ты». «Я» — это не «мама». «Я» — это отдельно. Я ещё не знал, что это отделение — и есть начало пути 道 (Дао). Что теперь мне предстоит долгая дорога обратно — от «я» к тому, что было до «я». От имени — к Безымянному. От разделения — к единству. Но это будет потом. А пока мне два года. Я стою босиком на тёплом деревянном полу и смотрю на своё отражение в стеклянной дверце шкафа. Я показываю пальцем на мальчика в отражении и говорю: — Се-лё-жа. А внутри кто-то тихий, безмолвный 無言 (у-янь), улыбается. Потому что знает: это только начало .

«Когда все в Поднебесной узнают, что прекрасное — прекрасно, появляется и безобразное. Когда все узнают, что добро — это добро, возникает и зло».

天下皆知美之為美，斯惡已； 皆知善之為善，斯不善已 — Дао Дэ Цзин, глава 2

Глава 3. Взгляд без оценки 無為

Мне было около трёх, когда я сделал открытие: мир не делится на хорошее и плохое. Он просто есть. Я ещё не знал этих слов, конечно. Я просто жил. Просыпался — и мир был новым. Каждое утро солнце падало на пол по-разному. Каждое утро каша была то горячее, то холоднее, то с комочками, то без. И всё это было интересно.

Помню лужу во дворе. Обычную лужу после дождя. Вода была тёплой, а на дне лежали камешки — серые, белые, один даже с блёсткой. Я сидел на корточках и трогал их пальцем. Камешек был гладким. Вода холодила руку. Солнце отражалось в луже маленькой лампочкой. Я мог сидеть так вечность. Я и был вечностью.

— Серёжа! Немедленно отойди от лужи! Испачкаешься!

Голос бабушки. Громкий. Резкий. Она подбежала, схватила меня за руку и оттащила. Я не понял.

Лужа была прекрасна. Камешки были сокровищем. Почему «немедленно отойди»? Почему «испачкаешься» — это плохо? Я ещё не знал, что мир взрослых поделён на «можно» и «нельзя». На «чистое» и «грязное». На «хорошо» и «плохо». Для меня всё было одним. Лужа — это просто вода. Грязь — это просто мокрая земля. Земля пахла чем-то древним, живым. Этот запах мне нравился. Но взрослые морщили нос.

Тогда же я впервые заметил странную вещь. Когда я смеялся просто так, оттого что птица села на подоконник, взрослые улыбались. Когда я смеялся, размазывая кашу по столу, — хмурились. Когда я плакал, потому что упал, меня жалели. Когда плакал, потому что не дали конфету, — сердились. Смех и слёзы — одни и те же. Но оценка разная.

Я начал учиться этому странному языку. Языку оценки. Мир, который раньше был цельным, теперь раскалывался на «правильное» и «неправильное» с каждой новой фразой взрослых. «Молодец» — и я надувался гордостью. «Как не стыдно» — и я сжимался, хотя не понимал, что такого я сделал. Стыд был самым странным чувством. Он приходил не изнутри — он приходил снаружи, от чужих глаз, от чужих голосов. Мне говорили: «Тебе должно быть стыдно», и мне становилось стыдно. Но почему? Я просто делал то, что делал. Бегал, кричал, трогал вещи, задавал вопросы. Но теперь у каждого моего действия появилась цена. И цену эту назначали не мне.

Однажды мы гуляли в парке. Была осень, и листья лежали на земле огромными кучами. Жёлтые, красные, коричневые. Я побежал и прыгнул в самую большую кучу. Листья взметнулись фонтаном, залетели за шиворот, защекотали шею. Я засмеялся.

— Серёжа! Вставай сейчас же! Там грязно! И листья мокрые!

Я встал. Куртка была в прилипших листьях. Мама отряхивала меня и что-то говорила — быстро, сердито. Я почти не слышал. Я смотрел на листья, которые только что были фонтаном, волшебством, полётом, — и не мог понять, как что-то настолько прекрасное может быть «грязным».

Кто это решил? Когда? Почему мне не сказали? Но я не спрашивал. Я уже учился не спрашивать. Вечером, лёжа в кровати, я смотрел в потолок и думал свою первую настоящую мысль. Она была без слов, но если попытаться одеть её в слова, она звучала бы так: «То, что мне говорят о мире, и то, что я чувствую, — разное. Кто из нас прав?» Я не знал тогда, что этот вопрос — и есть начало мудрости. Что способность видеть мир без оценки 無為 (у-вэй) — это дар, с которым рождается каждый, но который почти все теряют. Что мне ещё предстоит долго возвращаться к тому простому взгляду, которым я смотрел на лужу, листья и камешек с блёсткой. Но что-то во мне уже тогда отказывалось верить, что мир — это список правил. Где-то глубоко, под слоем «молодец» и «как не стыдно», жила память о цельности. О времени, когда всё было просто есть.

Перед сном мама читала мне сказку. Про колобка, который от всех ушёл. Я слушал и думал: колобок катился по дорожке, и ему было весело. Почему то, что он ушёл от бабушки и дедушки, — это плохо? Он же пел песню. Ему нравилось катиться. Может быть, он просто хотел посмотреть мир? Я заснул с этой мыслью. Мне снилась лужа. Огромная, как море. И я шёл по ней босиком, и вода держала меня.

«Поэтому мудрец, совершая дела, придерживается недеяния и осуществляет учение, не прибегая к словам».

是以聖人處無為之事，行不言之教 — Дао Дэ Цзин, глава 2

Часть II. ПреломлениеГлава 4. «Будь хорошим» 善

В четыре года я узнал, что быть собой — недостаточно. Нужно быть хорошим. Слово «хороший» звучало в нашем доме часто. Хороший мальчик ест кашу до конца. Хороший мальчик не кричит. Хороший мальчик делится игрушками. Хороший мальчик слушается маму и папу. Хороший мальчик говорит «спасибо» и «пожалуйста». Хороший мальчик не плачет. Я очень хотел быть хорошим.

Потому что когда я был хорошим, мама улыбалась, папа гладил меня по голове, бабушка давала конфету. Когда я был хорошим, меня любили. И я старался. Но странное дело: чем больше я старался, тем труднее это становилось.

Однажды к нам пришли гости. Мама надела красивое платье, папа достал из шкафа бутылку, которую долго протирал тряпочкой. Пахло пирогом и духами. Мне велели быть хорошим.

— Серёжа, сегодня никаких фокусов,

— сказала мама, поправляя мне воротник.

— Будь умницей.

Я кивнул. Я очень хотел быть умницей. Гости пришли шумные, большие. Они щекотали меня словами: «Как вырос!», «Какой серьёзный!», «Весь в отца!». Я не понимал, что значит «весь в отца», но звучало это вроде бы хорошо. Меня гладили по голове, и я стоял смирно, хотя хотелось убежать в свою комнату к машинкам. Потом случилось страшное. Дядя с усами, от которого пахло одеколоном, наклонился ко мне и спросил: