Сергей Стариди – Золото Скифов. Кровь Крыма (страница 2)

Вяземский не шелохнулся. Он медленно спустился по шатким лесам, не глядя под ноги. В его движениях была та самая «хищная» грация, которую он приобрел за годы службы. Когда его сапоги коснулись земли, толпа невольно подалась назад. Кроме того самого, с клеймом.

Алексей подошел к нему почти вплотную. Мужик был выше на голову, но когда Вяземский посмотрел ему в глаза, тот осекся.

– Как звать? – тихо спросил Алексей. Голос его, лишенный металла, пугал сильнее крика.

– Емелькой кличут… – буркнул каторжанин, теряя запал.

– Слушай меня, Емелька. И вы все слушайте, – Алексей обвел взглядом толпу. – Вы думаете, я здесь ради золота Потемкина стою? Или ради славы Государыни?

Он шагнул еще ближе, так что каторжанин почувствовал запах табака и старой кожи от его мундира.

– Сзади вас – степь, где ногайцы режут горло за медный грош. Спереди – турки, которые спят и видят, как снова сделать вас рабами. У вас нет дома, кроме этого берега. И если мы не построим этот корабль, если не вобьем эти сваи – вы сгниете в этой пыли раньше, чем закончится лето.

Алексей рывком поднял брошенный топор и протянул его Емельке обухом вперед.

– Хочешь идти – иди. Степь большая. Но завтра твою голову найдут на шесте у Перекопа. А хочешь жить – бери инструмент и вбивай сваю так, будто это гвоздь в гроб султана.

Он обернулся к офицеру снабжения, стоявшему поодаль:

– Провиант перепроверить. Если найду хоть одного червя в крупе – подрядчика повешу на этом самом мачт-дереве.

Емелька помедлил, глядя на топор, затем хмуро взял его.

– Лютый ты, князь, – пробормотал он. – Справедливый, но лютый. Как волк.

– В степи выживают только волки, Емелька, – бросил Алексей, уже не глядя на него. – За работу.

Он развернулся и пошел прочь от стапелей. Сердце в груди билось ровно, но ладонь привычно легла на рукоять сабли. Он чувствовал спиной сотни взглядов. И один из них был не просто злым – он был изучающим.

Алексей резко обернулся. В тени склада, среди штабелей леса, стоял человек в гражданском сюртуке, явно не местном. Заметив взгляд князя, незнакомец коснулся полей шляпы и скрылся в глубине верфи.

«Началось», – подумал Алексей. Мирная жизнь, которую он выкупал у судьбы шесть лет, дала трещину.

Алексей отошел от стапелей, чувствуя, как раскаленный песок скрипит на зубах. Гул верфи за спиной стал тише, сменившись шелестом сухой травы и далеким скрипом тележных колес. У края строительной площадки, под навесом из почерневшего от солнца брезента, ждал человек.

Федор. В свои двадцать пять он заматерел так, что казался вытесанным из мореного дуба. Казенный кафтан сидел на нем внатяжку, подчеркивая мощь плеч и груди. За шесть лет жизни на грани закона и степи он приобрел привычку никогда не держать руки на виду – они всегда были либо в карманах, либо у пояса, где под полой угадывались очертания тяжелого пистолета.

– Опять бунтуют, барин? – голос Федора был низким и сухим, как треск валежника.

– Устали, – Алексей остановился рядом, жадно вдыхая запах древесины, который хоть немного перебивал вонь тухлой речной воды. – Потемкин жмет сроки, а земля здесь зыбкая. Люди чувствуют, что строят на костях.

Федор коротко сплюнул в пыль. Его взгляд, быстрый и цепкий, продолжал сканировать периметр верфи. Он не смотрел на Алексея, он смотрел на то, что было за его спиной.

– Стройка везде на костях, – буркнул он. – В Питере – на костях, здесь – на костях. Важно, чьи это кости.

Алексей посмотрел на своего верного слугу. Федор был единственным, кто знал правду о каждой минуте их пути с того самого февраля 1774-го. Он был тем, кто зарывал следы, кто молчал, когда нужно было кричать, и кто стал для маленького Петра вторым отцом, пока Алексей строил Империю.

– Видел его? – негромко спросил Вяземский, кивнув в сторону складов, где скрылся незнакомец в сюртуке.

Федор едва заметно кивнул. Его ноздри хищно раздулись.

– Видел. Еще с утра кружит. Не наш он. Не из подрядчиков и не из греков. Я за ним от самого постоялого двора шел. Сапоги у него тонкие, городские, но по грязи нашей шагает уверенно, не морщится. Глаза – как у легавой на болоте. Ищет он что-то. Или кого-то. Спрашивал у греков про вдовствующего князя, что земли в Бахмутской провинции держит.

Алексей почувствовал, как в груди шевельнулся холодный ком, который он не ощущал со времен пожара в Иванове. Шесть лет тишины подошли к концу.

– Ты уверен, что он из Тайной? – спросил Вяземский, глядя на свои руки – мозолистые, опаленные солнцем руки администратора, которые слишком давно не держали саблю в бою.

– У таких людей особая отметина, барин. Они не на тебя смотрят, а сквозь тебя – в твое прошлое. Я его в плавнях прижать могу, – Федор едва заметно коснулся голенища сапога, где прятал нож. – Днепр здесь глубокий, раков много. Концов не найдут.

– Нет, – Алексей резко пресек инициативу. – Если это человек Шешковского, его смерть только подтвердит их догадки. Пусть думает, что мы ничего не заметили. Пока он крутится здесь, в Херсоне, он далеко от хутора.

Федор нахмурился, его мощные челюсти сжались.

– Неспокойно мне. Скоро дожди пойдут, дороги раскиснут. Если за нами из Питера пришли, надо Настасью Николаевну и малого увозить. В горы, к татарам, или еще дальше.

– Рано, – отрезал Алексей. – Потемкин ждет отчета по верфям. Если я сорвусь сейчас – это признание вины. Езжай на хутор вечером. Проверь, всё ли тихо. Насте ничего не говори, не пугай раньше времени. Просто будь рядом. Пока я здесь, под присмотром Потемкина, они не рискнут ударить открыто.

Федор кивнул, но в его глазах отразилась тревога. Он знал, что Алексей ошибается. Тайная экспедиция никогда не ждала удобного момента – она сама создавала его из пепла и лжи.

– Буду беречь их, барин. Вы же знаете. Пока я дышу – никто к калитке не подойдет.

Алексей положил руку на плечо верного слуги. В этом жесте было больше, чем просто приказ – это была негласная просьба о защите самого дорогого, что у него осталось.

– Иди. Встретимся через три дня.

Дом, который Алексей занимал в Херсоне, стоял на самой окраине, почти у границ Греческой слободы. Это было приземистое каменное здание с толстыми стенами, способными удержать и дневной зной, и пулю из-за угла.

Вяземский вошел внутрь, когда солнце уже коснулось горизонта, окрасив пыль над улицами в цвет запекшейся крови. В доме пахло не жильем, а временной стоянкой: сухими травами, оружейным маслом и старой кожей. Здесь не было ни женского смеха, ни детских игрушек – только функциональная пустота офицерского быта.

Он не стал зажигать свечи. Сумерек, сочащихся сквозь узкие окна, хватало, чтобы найти дорогу к столу. Алексей сорвал с шеи пропотевший галстук и, не глядя, швырнул его на сундук.

На столе лежал чертеж новой крепостной стены, придавленный тяжелым бронзовым подсвечником. Алексей отодвинул его в сторону. Его взгляд упал на глиняный кувшин с водой. Он пил жадно, прямо из горлышка, чувствуя, как ледяная влага обжигает пересохшее горло, но не приносит облегчения.

Он сел на жесткий стул, вытянув гудящие ноги. В этой тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад за окном, его паранойя обретала плоть. Человек в сюртуке, о котором говорил Федор, был не просто тенью. Это был вестник из мира, который Алексей надеялся похоронить в пепле Ивановского монастыря.

Он запустил руку за пазуху и коснулся плотного конверта, скрытого во внутреннем кармане мундира. «Черная папка» отца была уничтожена, но её содержимое – самые опасные листы – Алексей всегда носил при себе. Эти бумаги были его страховкой и его приговором.

Алексей закрыл глаза. В темноте перед ним всплыло лицо Анастасии – не той тонкой девушки из Дома Молчания, а нынешней, с обветренными губами и жестким взглядом. И Лейла… её смуглые руки, спасшие жизнь его сына шесть лет назад, её безмолвное присутствие, которое стало для них необходимостью, как воздух.

Он знал, что сейчас на хуторе Анастасия укладывает Петра спать, а Лейла чистит пистолет, прислушиваясь к шороху камышей. Они были там одни, защищенные лишь верностью Федора и собственной решимостью.

– Скоро, – прошептал он в пустоту комнаты. – Еще немного.

Он знал, что лжет сам себе. Тайная экспедиция уже здесь. А значит, время покоя истекло. Потемкин потребует результатов, Шешковский потребует правды, а Империя потребует новых жертв.

Алексей поднялся, подошел к окну и посмотрел на юг. Там, за черной полосой степи, лежал Крым – земля, которая должна была стать либо их спасением, либо их общей могилой.

ГЛАВА 2. АМАЗОНКА В ТЕНИ

Июнь 1780 года. Бахмутская провинция. Плавни Северского Донца.

Утро в плавнях начиналось не с солнца, а с тумана. Густого, липкого, пахнущего тиной и мокрой осокой. Мир здесь терял очертания, превращаясь в серое молоко, где любой звук – всплеск рыбы, крик выпи или хруст ветки – мог означать либо добычу, либо смерть.

Петр стоял по колено в холодной воде, замерев, как цапля. Его светлые волосы, выгоревшие до белизны, слипались от сырости, но голубые глаза – глаза Вяземских – смотрели немигающе. Ему скоро должно исполниться шесть лет. В маленькой, но уже окрепшей руке он сжимал рукоять черкесского кинжала. Лезвие не дрожало.

– Sessizlik, – прошелестел голос у него за спиной. – Daha sessiz. (Тишина. Еще тише).