Сергей Стариди – Золото Скифов. Кровь Крыма (страница 1)
Золото Скифов. Кровь Крыма
ПРОЛОГ. «КОСТЯНОЙ АРХИВ»
Март 1780 года. Санкт-Петербург. Петропавловская крепость.
Максим Глебов не любил запах смерти, но в Тайной экспедиции этот запах был единственной константой. Здесь он не был приторно-сладким, как на поле боя, или тяжелым, как в анатомическом театре. Здесь смерть пахла застоявшейся сыростью подвалов, старыми чернилами, горелым воском и тонким, едва уловимым ароматом уксуса, которым протирали столы после «пристрастных расспросов».
Свеча в его руке дрожала, отбрасывая на низкие своды коридора пляшущие, уродливые тени. Глебов спустился на третий уровень архива – туда, где бумаги превращались в могильные плиты. Здесь, вдали от блеска екатерининских балов, хранилась истинная история Империи, написанная не золотом, а кровью на серой бумаге.
– Аккуратнее, Максим Николаевич, – проскрежетал старый архивариус, семенивший впереди. Его ключи гремели у пояса, как кандалы. – Тут ступени склизкие. Бывает, господа офицеры шеи ломают раньше, чем до истины докапываются.
Глебов не ответил. Ему было двадцать пять, его скулы были остро очерчены, а глаза имели холодный стальной блеск человека, который верит не в Бога, а в логику. Степан Иванович Шешковский ценил его именно за это – за умение находить иголку в стоге гнилого сена.
Они остановились перед тяжелой дубовой дверью, окованной железом. Дьяк с трудом провернул ключ. Дверь подалась с неохотным стоном.
– Стеллаж сорок четыре. Дела «закрытые» и «сгоревшие», – дьяк перекрестился пустой рукой и отступил в тень коридора. – Я здесь подожду. Душно мне тут… мертвечиной тянет.
Глебов вошел внутрь. Стеллажи уходили в темноту, забитые пухлыми папками, перевязанными суровой бечевкой. Он знал, что ищет. События 1774 года – мятеж Пугачева, чума, и… частное дело князя Алексея Вяземского и послушницы Анастасии Ржевской. Официально – она погибла в пожаре Ивановского монастыря.
Но Шешковский не верил в случайные пожары.
Глебов вытащил тяжелую папку. Пыль взметнулась серым облаком, забиваясь в ноздри. Он положил дело на конторку и раскрыл его. Внутри лежали отчеты соглядатаев, показания монахинь и сухие протоколы.
Его палец остановился на рапорте штаб-офицера, датированном августом семьдесят четвертого. Бумага была обгоревшей по краям, словно её в последний момент выхватили из камина.
«…в келье обнаружены фрагменты тел, неопознаваемые вследствие сильного жара. С ними же и золотой крест оной послушницы, найденный в пепле…»
Ниже, почерком самого Шешковского, была сделана приписка, от которой у Глебова по спине пробежал холодок:
«Тело не найдено. Пепел не свидетель. Искать живых среди теней».
Глебов перелистнул страницу. Там лежал рисунок, сделанный рукой тюремного лекаря: особая примета – шрам на шее Анастасии Ржевской, оставленный её отцом при попытке убийства. Тонкая ветвистая линия, похожая на молнию или корень ядовитого растения.
– Значит, вы не сгорели, Настенька, – прошептал Глебов, и на его губах появилась тонкая, хищная улыбка. – Вы просто сменили маску.
Он захлопнул папку. В тусклом свете свечи его лицо казалось маской палача, лишенной сомнений. Теперь у него была цель. И эта цель вела на Юг, в пыльные степи Новороссии, где князь Вяземский, по слухам, возводил города из праха и лжи.
Глебов чувствовал азарт охотника. И тут его взгляд наткнулся на другую, еще более старую папку, на которой было выведено «1762». Он оглянулся и осторожно взял тяжелый кожаный прямоугольник. Под обложкой, поверх всех прочих документов, обнаружился листок совершенно иного качества – плотная верже, изысканная и дорогая, с едва заметными водяными знаками в виде лилий. Такие бумаги не использовали в русских канцеляриях. Это был почерк Версаля.
Максим придвинул свечу ближе. Чернила выцвели до рыжего, но латиница читалась четко. Это была ведомость. Колонки цифр, даты – июнь 1762 года – и короткие пометки на полях. «Au service de l'amitié» – «На службу дружбе».
Его взгляд замер на одной строке: «À l'intermédiaire V. – 50 000 livres d'or». К посреднику В. Ниже, на отдельном клочке, приколотом ржавой булавкой, рукой русского чиновника было расшифровано: «Вяземскому П. за содействие в гвардейском расположении».
Петр Вяземский. Отец Алексея.
Глебов почувствовал, как во рту пересохло. Это было не просто золото. Это было золото, на которое купили лояльность полков в ту самую ночь, когда муж нынешней императрицы лишился сначала трона, а потом и жизни. Если этот листок увидит свет, легенда о «народном призвании» Екатерины рассыплется в прах. Она не просто взошла на престол – она взошла на него на французские ливры. И отец Алексея был тем, кто передавал этот яд из рук в руки.
– Любопытно, не правда ли, Максим Николаевич? – раздался тихий, чуть дребезжащий голос у него за спиной.
Глебов вздрогнул – беззвучно, лишь плечи едва напряглись под сукном мундира. Он не слышал, как открылась дверь.
В дверном проеме стоял маленький сухонький старичок. В простом темном сюртуке, чисто выбритый до синевы, он больше походил на сельского дьячка, который только что вернулся с утрени. От него пахло свежей мятой и церковным воском. Это был Степан Иванович Шешковский.
– Ваше Превосходительство, – Глебов быстро встал и склонил голову.
– Полноте, полноте, – Шешковский ласково махнул рукой, проходя вглубь архива. – В таких местах чины – это суета. Мы здесь все лишь скромные садовники в Божьем вертограде. Пропалываем сорняки, Максимка. Чтобы розам дышалось легче.
Он подошел к столу, взглянул на ведомость с лилиями, но не коснулся её. Вместо этого он выставил на край конторки маленькую хрустальную вазочку, которую принес с собой. В ней, прозрачные и янтарные в свете свечи, плавали ягоды крыжовенного варенья.
– Кушайте, милый, кушайте, – заворковал старик, протягивая Глебову серебряную ложечку. – Супруга прислала из деревни. Чистый мед. Вы ведь человек молодой, вам силы нужны… Охота предстоит долгая.
Глебов взял ложечку. Варенье было приторно-сладким, с легкой кислинкой.
– Значит, вы знали об этом, Степан Иванович? – Максим кивнул на бумаги. – О золоте Версаля?
Шешковский ласково улыбнулся, глядя на Глебова с почти отеческой нежностью.
– Мы все знаем, Максимка. Но знать и доказать – это разные службы. Петр Вяземский унес правду в могилу. А вот сын его… Алексей… – старик вздохнул и сложил руки на животе. – Мальчик оказался талантлив. Умница. Потемкин его в Новороссии как зеницу ока бережет. Города строит, флот ладит.
Шешковский вдруг замолчал, и его глаза, до этого добрые и слезящиеся, на мгновение превратились в две ледяные щелки.
– Но мертвые послушницы не воскресают просто так, Максимка. Если Анастасия Ржевская жива – значит, князь Вяземский обманул не меня. Он обманул Государыню. А она очень не любит чувствовать себя обманутой. Особенно теми, кто обладает документами с информацией о её… французских друзьях.
Он снова стал «добрым дедушкой» и аккуратно поправил салфетку под вазочкой.
– Поезжай в Херсон. Понюхай тамошнюю пыль. Найди мне этот шрам, Максимка. Ту самую полосу на шее. И если найдешь… принеси мне «Черную папку» его отца, а там много чего есть. Она ведь тогда, в 1774 году, не просто так пропала… у Алексея она, я чувствую это старым нутром. С этой папкой мы с тобой станем самыми нужными людьми в Империи. Или самыми мертвыми.
Шешковский тихо рассмеялся, и этот смех, похожий на сухой шелест бумаги, заполнил подвал Трубецкого бастиона.
– Кушайте варенье, Максимка. Кушайте. В Крыму оно вам не скоро встретится.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДИКОЕ ПОЛЕ
ГЛАВА 1. ХОЗЯИН ДИКОГО ПОЛЯ
Июнь 1780 года. Херсонская верфь.
Зной в Херсоне был не таким, как в Петербурге. Здесь он не душил влагой, а бил наотмашь сухим, раскаленным ветром, приносящим из степи запах полыни и конского пота. Солнце стояло в зените, превращая Днепр в полосу расплавленного свинца.
Алексей Вяземский стоял на верхнем ярусе строящегося 66-пушечного линейного корабля «Слава Екатерины». Ему было двадцать восемь, но в жестких морщинах у рта и в том, как он щурился на блеск воды, сквозила усталость человека, прожившего три жизни. Его мундир был расстегнут у горла, треуголка отброшена в сторону, а на белой рубахе проступали темные пятна пота, на которых налипала древесная пыль.
Внизу, на стапелях, работа не шла – она кипела в предсмертных судорогах. Сотни каторжан, солдат и вольных греков, похожие на муравьев, копошились в лесах. Стук топоров и визг пил сливались в единый гул, который перекрывал крики чаек.
– Сваи не держат! – донесся снизу надрывный вопль. – В песок уходим, Ваше Сиятельство! Земля не принимает!
Алексей перегнулся через перила. Группа рабочих в рваных портах бросила бревна. Один из них, огромный мужик с клеймом на щеке, швырнул топор в пыль и задрал голову.
– Не станем более спины гнуть, барин! – проорал он, вытирая лоб заскорузлой рукой. – Вода тухлая, каша с червями, а Потемкин ваш только плетью махать горазд. Не будет тут города, болото одно!
Работа замерла. Десятки глаз – злых, воспаленных от солнца и бессонницы – уставились на Алексея. Воздух между стапелями и палубой мгновенно загустел, как перед грозой. Конвойные солдаты нерешительно взялись за ружья.