Сергей Стариди – Цена мира. Плоть и сталь (страница 2)

Он оглядел себя. От былого лоска князя Вяземского не осталось и следа. Дорогой суконный кафтан был забрызган грязью и кровью (на прошлой неделе он сам свежевал кабана, и пятна так и не отстирались). На щеках – трехдневная щетина, жесткая и черная. Лицо похудело, черты заострились, сделав его похожим на хищную птицу.

Егерь, старый Пантелей, выехал на поляну на своей косматой лошаденке, за ним шли двое дворовых людей. Старик с опаской посмотрел на барина, потом на убитого волка.

– Славный выстрел, Алексей Петрович, – просипел он, не слезая с седла. – Шкуру снимать будем?

Алексей сплюнул на снег. Запах крови был металлическим.

– Оставь воронам, – бросил он, отворачиваясь. – Пусть жрут. Здесь все друг друга жрут.

Он с трудом взобрался обратно в седло. Азарт ушел, оставив после себя свинцовую тяжесть и тошноту.

Дорога к усадьбе шла через поле. Впереди, на холме, показался дом. Родовое гнездо Вяземских. Когда-то величественное, теперь оно напоминало старый склеп. Штукатурка с колонн облетела, обнажив красный кирпич, похожий на содранную кожу. Окна первого этажа были заколочены досками – дров не хватало, чтобы отапливать все крыло.

У ворот, покосившихся от старости, никого не было. Дворовые прятались по избам, стараясь не попадаться барину на глаза. Они его боялись. И правильно делали. Новый Алексей Вяземский был страшен в своем пьяном молчании и вспышках холодной ярости.

Он въехал во двор. Грязь, лужи, запах навоза.

«Вот мой дворец, – подумал он, глядя на облезлый фасад. – Вот мой бал. Маскарад закончился. Начался пир стервятников».

Он бросил поводья подбежавшему мальчишке-конюху, даже не взглянув на него, и тяжело зашагал к крыльцу, оставляя за собой мокрые следы на гнилых досках. Ему нужно было выпить. И ему нужно было забыться. Любым способом.

Дом умирал вместе с заходом солнца.

Как только серые сумерки вползли в окна, огромная, гулкая тишина накрыла усадьбу. Свечей не хватало – жгли лучины, от которых по углам разбегались длинные, пляшущие тени.

Алексей сидел в отцовском кабинете. Здесь всё оставалось, как при старом князе: тяжелые дубовые шкафы с книгами, которые никто не читал, пыльные портьеры, чучело медведя в углу. Только теперь на столе, прямо поверх счетов и долговых расписок, стоял графин с мутным полугаром и лежала краюха черного хлеба.

Он пил молча, методично, как принимают горькое лекарство. Стакан за стаканом. Но алкоголь не брал его. Вместо забвения он приносил лишь злую, холодную ясность.

В дверь тихо поскреблись.

Алексей не обернулся. Он знал, кто это.

– Входи, – буркнул он, глядя в окно на черную стену леса.

Дверь скрипнула. В комнату вошла Аксинья, молодая вдова конюха, которую приставили к барину «для услуг». Она была статной, с широкими бедрами и тяжелой грудью, скрытой под простым сарафаном. В ней была та грубая, здоровая красота, которая пахнет парным молоком и печью.

Она поставила на стол миску с горячей кашей.

– Поел бы, барин, – тихо сказала она. Голос у неё был низкий, грудной. – Пантелей сказывал, ты волка взял. Устал поди.

Алексей медленно повернул голову. Его взгляд, пустой и тяжелый, скользнул по ее фигуре. Она поежилась, но не отвела глаз. В деревне шептались, что молодой князь «порченый», что он душу дьяволу продал, но Аксинье он нравился. В нем была сила, пугающая и притягательная.

– Запри дверь, – сказал он.

Аксинья замерла на секунду, потом молча повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал как выстрел.

Она подошла к нему, уже зная, что делать. Алексей не встал. Он протянул руку, грубо, по-хозяйски ухватил её за запястье и потянул на себя. Она покорно опустилась на колени перед креслом, положив голову ему на колени. От неё пахло травами и потом. Живым, теплым телом.

– Разденься, – приказал он.

Она поднялась. Пальцы, привыкшие к тяжелой работе, неловко путались в завязках сарафана. Рубаха упала на пол. В полумраке её тело казалось белым пятном. Полная грудь с темными сосками, круглый живот, мощные бедра.

Алексей смотрел на неё, как на тот же кусок мяса, что и на охоте. В этом взгляде не было желания, только голод. Голод утопающего, которому нужно ухватиться хоть за что-то, чтобы не пойти ко дну.

Он встал, расстегивая штаны. Подошел к ней вплотную.

– Повернись.

Аксинья послушно оперлась руками о край тяжелого дубового стола, смахнув долговые расписки. Она тихо вздохнула, прогибая спину.

Он вошел в неё резко, одним толчком, без ласки, без подготовки. Она вскрикнула, но тут же закусила губу, заглушая стон. Алексей двигался жестко, ритмично, вколачивая в неё свою злость, свою боль, свою ненависть к этому дому, к этой ссылке, к самому себе.

Он закрыл глаза.

На секунду ему показалось… Нет. Не смей.

В темноте под веками вспыхнул образ: тонкая, как тростинка, фигура в шелках, запах лаванды, нежная кожа, которая вздрагивает от каждого прикосновения. Анастасия. Её имя застряло в горле комом битого стекла.

Он открыл глаза. Перед ним была чужая спина, чужие волосы, пахнущие дымом.

Реальность ударила его наотмашь. Он зарычал сквозь зубы, ускоряя темп, превращая акт любви в наказание. Он хотел вытрясти из себя память, хотел раствориться в этом грубом, животном трении плоти о плоть.

Аксинья стонала под ним, принимая его тяжесть, её ногти скребли по полированному дереву стола.

Всё закончилось быстро. Алексей кончил с хриплым, сдавленным рыком, содрогаясь всем телом, словно в припадке.

Он отстранился сразу же, как только спазм прошел. Натянул штаны, не глядя на женщину.

– Уходи, – бросил он, отворачиваясь к окну.

Аксинья тяжело дышала, опираясь о стол. Она поправила волосы, подтянула рубаху. В её глазах мелькнула обида, но она промолчала. Здесь не принято было перечить.

Когда дверь за ней закрылась, Алексей остался один.

В комнате снова стало тихо. Запах секса и пота смешивался с запахом старой бумаги.

Алексей подошел к столу. Налил полный стакан. Руки его дрожали. Это было не облегчение. Это было еще большее падение. Он чувствовал себя грязным. Словно он предал Анастасию не телом, а тем, что пытался заменить её этим.

Он выдвинул ящик стола.

Там, на бархатной подкладке, лежал пистолет. Тот самый, из которого он убил волка. Он был заряжен.

Алексей взял оружие. Холодная сталь приятно холодило ладонь. Он поднес ствол к виску. Металл пах порохом и смертью.

В виске пульсировала жилка. Тук-тук-тук.

Как просто. Одно движение пальца – и не будет ни боли, ни грязи, ни воспоминаний. Не будет Вязьмы, не будет Империи.

Он закрыл глаза.

Перед мысленным взором снова возникло лицо Насти. Она смотрела на него с укоризной.

«Трус», – прошептала она в его голове.

Алексей опустил пистолет. Ударил стволом по столу так, что дерево треснуло.

– Будь ты проклята, – прошептал он в пустоту. – Будь ты проклята, Катенька. Императрица.

Он опрокинул в себя стакан, не чувствуя вкуса. Упал в кресло и уставился в темноту, ожидая, когда пьяный сон, черный и без сновидений, наконец, накроет его с головой.

За окном начинался дождь.

Глава 2. Циклоп

Апрель 1774 года. Усадьба Вяземских.

Сон был похож на смерть – черный, бездонный провал, в который Алексей рухнул, едва закрыв глаза. Но выбраться из него оказалось труднее, чем из могилы.

Его вырвал из забытья не луч солнца, а звук. Настойчивый, яростный лай собак во дворе. Потом – грохот копыт по раскисшей земле. Крики.

Алексей рывком сел в кресле. Голова взорвалась болью, словно в затылок ударили кистенем. Во рту пересохло, привкус полугара стоял в горле комом.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, сбив кусок штукатурки. На пороге стоял Пантелей. Старый егерь трясся, его лицо, обычно красное от ветра, было белым, как мел.

– Барин! – выдохнул он, комкая в руках шапку. – Барин, там… Солдаты! Окружают дом!

Алексей мгновенно протрезвел. Хмель выжгло адреналином.