Сергей Стариди – Там тепло (страница 10)
Надежда до побеления костяшек сжала телефон и почувствовала, как только что выстроенный образ внутри начинает рассыпаться. Не снаружи — снаружи броня держала удар. Тон, тушь, правильный излом бровей, помада, холодная цепочка на ключицах. Но где-то под всем этим, в мягком, незащищенном солнечном сплетении, старая боль снова подняла голову.
Она открыла клавиатуру.
Набрала:
Посмотрела на второе сообщение.
Стерла уже начатое злое:
Стерла следующее, колкое:
Стерла третье, самое жалкое:
В итоге ровно набрала:
Поставила точку. Посмотрела на экран. Стерла точку. Без точки ответ выглядел мягче, будто ей все равно. С точкой — холоднее и жестче.
Она вернула точку.
Отправила.
Почти мгновенно Максим ответил:
И на этом всё.
Спасибо.
Как будто она была не живой женщиной, с которой он делил постель и быт почти пятнадцать лет. Не матерью его сыновей. Не тем человеком, который когда-то ночью в панике держал его за руку в приемном покое, когда у него прихватило сердце от офисных переработок. Не той, кто рожала Глеба в момент, когда их брак уже трещал по швам и стоял на тонком льду.
А просто удобным контрагентом, дежурно подтвердившим получение информации.
Надежда положила телефон на тумбочку экраном вниз.
Сделала шаг на кухню. Потом развернулась и снова взяла аппарат.
Это было невыносимо унизительно — то, как рука сама не отлипала от черного прямоугольника. Словно на этом погасшем экране еще могло появиться что-то, способное отменить или хотя бы смягчить фразу «у нас планы».
Но ничего не появилось.
Она зашла в банковское приложение. Деньги за секцию действительно висели на счету.
Максим исправно платил. И в этом крылась отдельная издевательская несправедливость.
Если бы он оказался конченым подонком, было бы в сто раз проще. Если бы исчез, забыл о детях, прятал доходы, задерживал алименты, врал или хамил — ее злость могла бы опереться на прочный фундамент. Можно было бы с чистой совестью говорить: «Он нас бросил». Можно было бы ненавидеть его без всяких сносок и поправок.
Но Максим не исчез.
Он регулярно переводил деньги.
Забирал детей, когда позволял график.
Покупал Илье дорогие кроссовки.
Привозил Глебу навороченные конструкторы.
Звонил строго по делу.
Не орал.
Не унижал.
Не говорил ей гадостей.
Он просто взял и перестал быть ее мужем.
И это почему-то оказалось самым жестоким поступком из всех возможных.
Надежда вернулась в спальню и тяжело опустилась на край кровати, хотя всего пятнадцать минут назад клялась себе не садиться, не распускаться и не портить стрелки на брюках. Чемодан молча стоял у стены, готовый к отъезду. Черное шелковое платье лежало внутри, упакованное куда бережнее, чем большинство ее надежд.
Она закрыла глаза.
Лариса возникла под веками мгновенно.
Не как живой реальный человек — реальную Ларису Надежда почти не знала. Она всегда возникала набором въевшихся деталей, от которых невозможно было отмахнуться: светлая дутая куртка у школьного забора, мягкое круглое лицо на случайной фотографии в соцсетях, аккуратные русые волосы, чуть виноватая полуулыбка, бумажный стаканчик с кофе в руке.
Надежда видела ее вблизи всего однажды. Почти случайно.
Максим тогда привозил Илье забытые вещи после выходных. Это было уже после развода. После всех тяжелых разговоров, унизительных подписей в кабинетах, глухого дележа имущества, беззвучных слез на кафельном полу в ванной, бессонных ночей с младенцем Глебом на руках и тех чудовищных утренних состояний, когда она просыпалась с физическим ощущением, что ночью из нее вынули несущую стену.
Он приехал не один.
Лариса осталась ждать в машине.
Она сидела на пассажирском сиденье. В той самой светлой куртке, без сложной укладки, без особого макияжа, просто убрав волосы за уши. Не красавица. Даже не та эффектная женщина, про которую прохожие могли бы понимающе кивнуть: «Ну да, тут всё ясно».
Она была обычная.
И вот это было хуже всего.
Не юная, длинноногая хищница с идеальным прессом. Не роковая стерва из бульварного романа, ради которой седеющие мужчины теряют остатки разума и спускают состояния.
Просто обычная женщина. С мягким лицом, простыми руками и каким-то уютным, домашним, почти извиняющимся спокойствием.
Надежда тогда стояла у подъезда с пакетом вещей Ильи, обдуваемая ледяным ветром, и неотрывно смотрела на нее сквозь лобовое стекло.
Первая мысль была почти детской:
«Нет. Не может быть. Только не из-за нее».
А вторая мысль догнала ее чуть позже. В гудящем лифте. Когда железные двери закрылись, когда Максим уехал в свою новую жизнь, когда колючий Илья молча скрылся в комнате, а маленький Глеб вдруг заплакал из-за рассыпанных на ковре кубиков.
Вторая мысль была страшнее:
«Значит, дело не в ней. Значит, дело во мне».
Надежда резко открыла глаза.
В спальне было светло, тесно и очень обыденно. Никакой киношной драмы. Просто смятая постель, темный шкаф, чемодан, гладкая ткань блузки на ее теле, брошенный телефон и холодная золотая цепочка на ключицах.
Она встала и подошла к зеркалу.
Лицо держало удар.
Отлично держало. Даже слишком хорошо. Женщина в стекле не выглядела ни брошенной, ни униженной, ни замененной. Она выглядела собранной, дорогой, чуть надменной, с умными серыми глазами и той самой хищной линией бровей, из-за которой кассиры в дорогих бутиках начинали разговаривать с ней уважительнее, даже если у нее на карте оставались считанные копейки до аванса.