Сергей Стариди – Команда (страница 5)
— Да… — выдохнула она, и это слово прозвучало как стон. — Я так устала… Господи, как же я устала.
Хозяин убрал руки. Тепло исчезло, оставив холод.
— Хорошо. Я беру вас. Но предупреждаю: это не санаторий. Я не буду вас жалеть. Я буду вас ломать, чтобы собрать заново. Я вырежу из вас эту опухоль «личности» и оставлю только чистый, здоровый инстинкт.
Он вернулся на своё место и достал из ящика стола один-единственный лист бумаги.
— Это не контракт на оказание услуг. Это акт капитуляции. Читайте. Или подписывайте так. Мне всё равно. Вы уже согласились.
Лист бумаги лег на холодную поверхность металлического стола с сухим шелестом, похожим на звук осыпающейся осенней листвы. Это был не стандартный офисный лист А4, а плотная, кремовая бумага с водяными знаками, напоминающая гербовые бланки или свидетельства о смерти.
Алиса опустила глаза. Заголовок был напечатан жирным шрифтом без засечек:
ДОГОВОР ДОБРОВОЛЬНОГО ОТКАЗА ОТ СУБЪЕКТНОСТИ
Ни логотипа, ни юридического адреса. Только текст, разбитый на пункты.
Хозяин положил рядом тяжелую перьевую ручку Montblanc. Черный лак корпуса блеснул в свете лампы, как зрачок хищника.
— Читайте, — сказал он. — Или не читайте. Суть от этого не изменится. Вы отдаете мне всё.
Алиса подвинула лист ближе. Её «внутренний юрист», привыкший вычитывать трудовые договоры и соглашения о неразглашении, автоматически начал сканировать текст, цепляясь за формулировки. И с каждой строчкой у него начиналась истерика.
1. Заказчик добровольно отказывается от права на свободу передвижения, коммуникацию с внешним миром и принятие любых решений на срок действия Программы (14 дней).
2. Исполнитель (далее — Хозяин) получает полное право распоряжаться режимом дня, питанием, сном и физиологией Заказчика.
3. Заказчик дает безоговорочное согласие на применение методов физического и психологического воздействия, включая болевые стимулы, сенсорную депривацию и ограничение подвижности, в терапевтических целях.
4. Заказчик признает за Хозяином право использовать своё тело для любых манипуляций, необходимых для подавления Эго и восстановления природных инстинктов.
5. Претензии по поводу морального ущерба, унижения чести и достоинства не принимаются. Понятия «честь» и «достоинство» на территории Центра считаются патологией.
— Это… это незаконно, — прошептала Алиса, не поднимая головы. — Это рабство. Уголовный кодекс… статья 127…
— Вы сейчас не в суде, Алиса, — голос Хозяина звучал скучающе. — Вы в чистилище. А здесь законы людей не действуют.
Он постучал пальцем по пункту 4.
— Вы боитесь этого пункта? Того, что я буду вас использовать?
Алиса подняла на него взгляд. В её глазах плескался страх, смешанный с темным, тягучим желанием.
— Я боюсь, что мне это понравится, — честно ответила она.
Хозяин едва заметно кивнул. Это был правильный ответ.
— Там, за воротами, — он кивнул в сторону стены, — вас тоже используют. Вас имеет банк, выдавший ипотеку. Вас имеет мать, требующая внимания. Вас имеет ваш Кирилл, которому нужна домработница с функцией секса. Вас имеет совет директоров. Но они лицемеры. Они называют это «любовью», «долгом» или «карьерой». А я честен. Я называю вещи своими именами. Вы — собственность.
Алиса снова посмотрела на бумагу. Буквы расплывались.
Она представила, что сейчас встанет, порвет этот лист и уйдет. Сядет в свою Audi, вернется в Москву. В понедельник совещание. Во вторник отчет. В среду день рождения мамы. В четверг…
Её затошнило. Перспектива вернуться в свою «свободную» жизнь показалась ей страшнее, чем любой пункт этого садистского контракта. Там была бесконечная гонка на беговой дорожке, которая никуда не вела. Здесь был конец пути. Здесь была стена, в которую можно упереться лбом и замереть.
— Ручка пишет черным, — сказал Хозяин.
Алиса взяла Montblanc. Ручка была тяжелой, холодной, идеально сбалансированной. Она чувствовала её вес в руке как вес оружия. Или как вес ключа от камеры.
— Если я подпишу… я больше не смогу сказать «нет»?
— Никогда. Слово «нет» останется здесь, на бумаге.
Алиса закрыла глаза. Она вспомнила о Ивановой, которую уволила вчера. Вспомнила своё отражение в окне. Вспомнила собаку на помойке.
«Я хочу быть собакой. Я хочу быть сытой и бездумной».
Она открыла глаза и размашисто, не дрогнувшей рукой, поставила подпись внизу страницы. Росчерк вышел резким, агрессивным — как последний крик тонущего.
А. Шевцова.
Она положила ручку. Звук удара металла о металл прозвучал как лязг затвора.
Хозяин протянул руку и медленно, двумя пальцами, забрал лист. Он даже не взглянул на подпись. Он знал, что она подпишет, с той минуты, как она вошла в дверь.
Он убрал лист в папку. Затем посмотрел на неё — теперь уже совсем другим взглядом. В этом взгляде больше не было интереса исследователя. В нем была хозяйская уверенность. Власть. Абсолютное обладание.
— Алиса Викторовна Шевцова умерла, — произнес он ровным голосом. — Её больше нет. Её проблемы, её амбиции, её страхи остались в этом листе бумаги.
Он встал из-за стола, обошел его и остановился перед ней. Его тень накрыла её.
— Встать, — скомандовал он. Не громко, но так, что мышцы Алисы сократились рефлекторно, подбрасывая тело вверх.
Она встала, чувствуя, как дрожат колени.
Хозяин окинул её взглядом с головы до ног — дорогой костюм, шелковая блузка, часы Cartier, туфли Jimmy Choo. Всё это теперь было мусором. Оберткой, которую нужно сорвать, чтобы добраться до сути.
— Добро пожаловать в стаю, Сука, — сказал он. — Раздевайся.
Глава 3. Униформа
Команда «Раздевайся» повисла в воздухе, не встретив сопротивления, но застряв в сознании Алисы, как рыбья кость в горле.
Она стояла перед Хозяином, всё ещё цепляясь за остатки своей корпоративной брони. Её пальцы, привыкшие перебирать документы и подписывать счета, дрогнули, потянувшись к пуговице пиджака. Это был Max Mara, кашемир с шелком, цвет «camel», коллекция прошлого года. Вещь, которая кричала: «Я успешна, я компетентна, я стою дорого».
— Быстрее, — голос Хозяина был сухим, лишенным даже намёка на вожделение. Так врач торопит пациента перед неприятной процедурой. — У меня нет времени ждать, пока ты попрощаешься с тряпками.
Алиса судорожно расстегнула пуговицу. Пиджак соскользнул с плеч, обнажив шелковую блузку. Воздух в комнате был прохладным, стерилизованным кондиционерами, и холод тут же лизнул её сквозь тонкую ткань.
Она аккуратно сложила пиджак по швам — привычка к порядку, въевшаяся в подкорку, — и положила его на спинку свободного стула.
Затем туфли. Черные лодочки Jimmy Choo на десятисантиметровой шпильке. Орудия пытки, которые она носила как ордена за мужество. Она скинула их, и пол стал на десять сантиметров ближе. Сразу изменилась осанка: исчезла хищная грация, она стала ниже, приземленнее. Стопы, освобожденные из тесного плена, заныли.
Дальше — брюки. Молния взвизгнула в тишине неестественно громко. Брюки упали к лодыжкам. Алиса переступила через них, чувствуя себя неуклюжей. Она подняла их, стряхнула несуществующую пыль и аккуратно, стрелка к стрелке, положила поверх пиджака.
Осталась блузка. Пальцы путались в мелких пуговицах. Алиса чувствовала на себе взгляд Хозяина — тяжелый, неподвижный, как луч прожектора. Ей хотелось прикрыться, сжаться, но бежать было некуда.
Последняя пуговица поддалась. Блузка полетела на стул.
Теперь белье. Дорогое, кружевное, черное. Комплект Agent Provocateur, купленный для того, чтобы чувствовать себя уверенно на переговорах, зная, что под строгим костюмом скрыта тайна. Теперь эта тайна выглядела жалко.
— Всё, — сказал Хозяин, когда она потянулась к застежке бюстгальтера. — Снимай.
Алиса расстегнула крючки. Бретельки упали. Следом скользнули вниз трусики.
Она осталась абсолютно нагой под ярким светом лампы. Её кожа покрылась мурашками. Ей захотелось скрестить руки на груди, спрятать лобок, закрыть лицо волосами. Но она заставила себя стоять прямо, дрожа от холода и унижения.
Она наклонилась, подняла белье и положила его на вершину аккуратной стопки одежды на стуле. Это была маленькая пирамида её личности. Её стиль. Её статус. Её «Я».
Хозяин подошел к стулу.
Он посмотрел на стопку вещей с брезгливостью, с какой смотрят на грязную упаковку от фастфуда.
— Ты думаешь, это имеет ценность? — спросил он тихо.
Алиса молчала. В её голове мелькали цифры: двести тысяч, пятьдесят, тридцать… Этот стул стоил как почка.
Хозяин протянул руку. Он не стал разбирать вещи. Он сгреб их все разом — шелк, кашемир, кружево — в одну бесформенную кучу. Грубо, скомкав, превратив дизайнерские шедевры в тряпье.