Сергей Стариди – Алая охра (страница 1)
Сергей Стариди
Алая охра
Глава 1. Серый грунт
Шесть тридцать.
Телефон на тумбочке не зазвонил, а завибрировал, царапая полированное дерево. Звук был похож на жужжание жирной осенней мухи, бьющейся в стекло. Ольга открыла глаза, и реальность тут же навалилась на нее бетонной плитой. Потолок. Трещина в углу, похожая на варикозную вену. Люстра с одним перегоревшим плафоном, который Вася обещал заменить еще в ноябре. Сейчас был февраль.
Она не встала сразу. Лежала, слушая, как в трубах за стеной шумит вода – соседи сверху уже смывали с себя сон. Ее собственное тело казалось чужим, тяжелым, набитым мокрой ватой. Спина ныла. Ноги гудели, хотя она еще не сделала ни шагу.
– М-м-м… – глухо простонал Василий рядом, переворачиваясь на другой бок. Он натянул одеяло на голову, отгораживаясь от мира еще на десять минут. Ему можно. Ему на работу к девяти. Ей – в свою персональную каторгу – прямо сейчас.
Ольга спустила ноги на пол. Холодный ламинат обжечь ступни не смог – кожа на пятках огрубела, как и душа. Халат. Махровый, некогда персиковый, теперь цвета застиранной тряпки. Она ненавидела этот халат, но надевала каждое утро, как униформу заключенного.
Кухня встретила ее запахом вчерашней жареной рыбы и затхлости. Форточка была закрыта – Вася боялся сквозняков. Ольга щелкнула выключателем. Свет ударил по глазам, выхватывая гору немытой с вечера посуды в раковине. «Я же просила мальчиков загрузить посудомойку», – вялая мысль, лишенная злости. Просто констатация факта. Никто ее не слышал. Никто никогда ее не слышал.
Она двигалась на автопилоте. Турка на плиту. Две ложки кофе – самого дешевого, «по акции», потому что на хорошем Вася экономил («Кофе и кофе, Оль, какая разница?»). Кастрюля. Молоко. Овсянка.
В семь ноль-ноль кухня наполнилась звуками. Хлопанье дверей, топот.
– Мам! Где мои черные джинсы?! – голос старшего, четырнадцатилетнего Антона, ломался, звучал требовательно и визгливо.
– Ма-ам, я не буду кашу, она с комками! – это младший, Пашка. Двенадцать лет, а капризы как у пятилетки.
Ольга помешивала кашу. Ложка скребла по дну кастрюли. Скрииип. Скрииип.
– Джинсы в глажке, на стуле, – крикнула она в коридор. Голос был сиплым, непроснувшимся.
– Там их нет! – вопль полный трагедии.
– Посмотри лучше.
Она выключила газ. Каша все-таки пригорела. Тонкая струйка горелого запаха ввинтилась в нос, смешиваясь с ароматом дешевого кофе. Ольга застыла, глядя на пузырящееся серое месиво. Ей захотелось взять эту кастрюлю и швырнуть ее в стену. Чтобы горячая каша стекла по дорогим моющимся обоям, которые выбирал Василий. Чтобы хоть что-то нарушило этот сценарий.
Но она просто взяла половник.
На кухню вплыл Василий. Он уже был в рубашке и трусах – брюки он надевал в последнюю очередь, чтобы не помять. Живот нависал над резинкой семейников, волосатые ноги казались неестественно бледными. Он не посмотрел на нее. Он вообще редко смотрел на что-то, кроме экрана своего смартфона.
– Доброе утро, – сказала Ольга.
– Угу, – буркнул он, не отрываясь от ленты новостей. Большой палец ритмично гладил экран. Свайп вверх. Свайп вверх.
Она поставила перед ним тарелку. Он механически зачерпнул ложку, отправил в рот, поморщился, но промолчал. Ему было все равно, что есть. Главное – топливо.
Влетели дети. Шум, возня, тычки локтями.
– Пап, дай денег на обед, я карту дома забыл, – Антон навис над столом. Василий молча полез в кошелек, лежащий на подоконнике, вытащил купюру, кинул на стол. Не глядя на сына. Не спрашивая, как дела.
– Оль, кофе где? – Василий постучал пальцем по пустой чашке.
Ольга повернулась к плите. Внутри нее, где-то в районе солнечного сплетения, образовалась пустота. Черная дыра, которая засасывала все эмоции. Она чувствовала себя бытовым прибором. Кофеваркой. Посудомойкой. Мультиваркой с функцией «жена». А у каждой техники есть гарантийный срок, и у нее он, похоже, истекает.
– Твоя рубашка, Вась, – она протянула ему выглаженную с вечера голубую сорочку.
– Воротник плохо отпарила, – заметил он вскользь, даже не прикоснувшись к ткани. – Ладно, сойдет. Времени нет переделывать.
Они ушли в семь сорок пять. Хлопнула тяжелая входная дверь, отрезая шум и хаос. Наступила тишина. Ольга осталась стоять посреди кухни. На столе – грязные тарелки с остатками засохшей овсянки, крошки хлеба, лужица пролитого чая. В воздухе висел запах чужих сборов, чужой жизни, в которой для нее было место только в титрах мелким шрифтом: «Обслуживающий персонал».
Она подошла к окну. Серый февральский двор. Серые машины. Серые люди, спешащие в метро. Она поднесла руку к лицу и понюхала запястье. От нее пахло пригоревшим молоком и «Фейри». Не женщиной. Не собой. Она была просто функцией. И функция начала давать сбой.
Щелчок замка в ванной прозвучал как выстрел в тишине пустой квартиры. Ольга прислонилась лбом к прохладной плитке, закрыла глаза и выдохнула. Этот звук – щелчок металлического язычка – был единственной границей между ней и остальным миром. Между Ольгой-женщиной и Ольгой-функцией.
Она медленно стянула халат. Он упал к ногам бесформенной серой кучей, похожей на сброшенную шкуру больного животного. Ночная сорочка полетела следом.
Ольга шагнула в душевую кабину и с остервенением выкрутила кран с горячей водой на максимум. Почти кипяток. Ей нужно было смыть с себя этот день, который еще толком не начался. Смыть запах подгоревшей каши, въевшийся в волосы. Смыть липкое ощущение чужих взглядов, скользнувших по ней утром, как по пустому месту. Смыть с себя «маму» и «жену».
Вода ударила в плечи, обожгла кожу, заставила задохнуться. Пар мгновенно заполнил тесную кабину, превращая её в турецкую баню. Ольга стояла, уперевшись руками в мокрую стену, и смотрела, как вода, смешиваясь с дешевым гелем для душа – приторно-сладким, «ванильным», который так нравился детям, – стекает по животу в слив. Розовая пена. Грязь. Усталость.
Она взяла жесткую мочалку и начала тереть кожу. Сильно. До красноты. До боли. Будто хотела содрать верхний слой эпидермиса, на котором были записаны все обиды и недосказанности последних лет. Ей хотелось почувствовать себя живой. Пусть через боль, но живой.
Через десять минут она выключила воду. Тишина вернулась, но теперь она была влажной и тяжелой.
Ольга вышла на коврик. Зеркало запотело, скрывая отражение. Она провела ладонью по стеклу, оставляя мокрый след, в котором проступило лицо.
Чужое лицо.
Она приблизилась вплотную. Тридцать пять. Морщинки в уголках глаз – «гусиные лапки», как писали в глянцевых журналах. Но это были не следы смеха. Это были трещины от постоянного прищура, от попытки разглядеть будущее, которого не было. Кожа бледная, почти прозрачная, с синевой под глазами.
Ольга опустила взгляд ниже. Грудь. Еще высокая, но уже потерявшая ту упругую дерзость, что была десять лет назад. Двое детей. Два кормления. Гравитация и время брали свое, медленно, но верно вытачивая из девушки «женщину средних лет». На животе – тонкие белые шрамы растяжек, похожие на следы от когтей хищника. Память о том, как её тело растягивалось, чтобы дать жизнь другим.
Она провела мокрой ладонью по груди. Сосок затвердел от холода и прикосновения, но внутри ничего не ёкнуло. Никакой искры. Тело реагировало механически, как лягушачья лапка под током.
– Ты кто? – прошептала она своему отражению. Губы в зеркале беззвучно шевельнулись в ответ.
Ольга скользнула рукой ниже, к животу, к бедрам. Кожа была горячей после душа, распаренной. Она закрыла глаза, пытаясь представить не свою руку. Руку Василия? Нет, Василий давно не касался её так. Его прикосновения были либо случайными, либо хозяйскими – похлопать по заднице, проходя мимо, как по крупу лошади.
Она попыталась представить кого-то другого. Абстрактного мужчину. Сильного. Того, кто смотрел бы на неё не как на мебель, а как на добычу. Как на мясо.
Пальцы скользнули между ног. Там было сухо. Пустыня.
Она попробовала погладить себя, вызвать хоть каплю желания, хоть тень той страсти, которая когда-то заставляла её кусать губы до крови. Но в голове, как назойливая реклама, всплыл список дел: «Купить порошок. Встретить Пашку у школы. Разморозить курицу. Позвонить маме».
Рука замерла. Курица. Черт, она забыла достать курицу из морозилки.
Желание, так и не родившись, умерло, задушенное бытом. Ольга отдернула руку, словно обожглась. Ей стало противно. Стоять тут, голой, мокрой, жалкой, и пытаться выдавить из себя оргазм, пока в холодильнике лежит каменная курица.
– Дура, – сказала она громко, глядя себе в глаза.
Она резко отвернулась от зеркала. Схватила полотенце и начала вытираться – грубо, быстро, без нежности. Вытерла волосы, замотала их в тюрбан. Натянула трусы – простые, хлопковые, «удобные». Сверху надела домашние леггинсы с вытянутыми коленками и футболку мужа, которую он собирался выбросить.
Магия исчезла. Женщина в зеркале пропала. Осталась домохозяйка.
Она открыла дверь ванной. В коридоре запищала стиральная машина, требуя внимания. – Иду, – крикнула Ольга пустоте. – Иду, уже иду.
Одиннадцать вечера.
В спальне работал телевизор – бубнил какой-то сериал про ментов, создавая иллюзию жизни. Василий лежал на спине, подмяв под себя две подушки. В свете экрана его лицо казалось синим, восковым.