Сергей Сорокин – Сталинград. Том 1 (страница 7)

— Рота, вперёд! Через хутор, к броду, бегом! Ванька, бричку гони! — заорал я.

Толпа бойцов, топоча, хлынула через хутор, а я стоял у горящего плетня и подгонял, подгонял, потому что теперь важна каждая секунда, чтобы проскочить, пока немцы не опомнились.

Через хутор, мельтеша в дыму, бежали люди, но не всё прошло гладко. У крайней хаты из-за угла на нашу колонну выскочил немец, здоровый, полуодетый, с автоматом, и полоснул очередью прямо в бегущих. Двое упали. Я вскинул наган, но меня опередил Дорохов, срезал немца от бедра, коротко, не целясь, как бьют по чутью старые солдаты.

— Не задерживаться! — рявкнул старшина. — Раненых волоки, убитых после!

У колодца заклинило бричку, колесо застряло в яме. Ванька дёргал гнедую, та храпела, пятилась.

— Ванька, не рви узду! — крикнул я, подбегая. — Под колесо жердь, приподними! Эй, двое, навались!

Навалились, подняли, вытолкнули, бричка пошла. Ванька, весь мокрый, гнал её к броду, оглядываясь на меня круглыми глазами. Первый его настоящий бой шёл прямо у него на глазах, и мальчишка не сбежал, держался за дело, а это уже кое-что.

Мы проскочили. Полтораста человек, бричка с ранеными, трофейный пулемёт, который Дорохов уволок на плече, всё это сыпануло через мелкий брод, поднимая тучи брызг, на восточный берег Чира, к своим.

Последним через брод не спеша переходил Черных, будто и не было позади вырезанного им боевого охранения. На плече он тащил ещё один трофейный МГ, второй по счёту.

— Куда тебе два пулемёта, глаз? — спросил я.

— Не мне, роте, — коротко ответил сибиряк. — Был у нас один целый да ещё второй, с погнутым щитом, теперь три, а с куда тремя веселее, — он помолчал, оглянулся на догорающий хутор. — Чисто вышло, командир. Как ты сказал, так и вышло. Первый раз вижу, чтоб командир сказал, и всё по слову сделалось.

— Не последний раз увидишь, — сказал я.

— Может, и не последний, — согласился Черных и впервые за все дни посмотрел на меня с чем-то вроде уважения. Потом закинул пулемёт поудобнее на плечо и побрёл к своим, а я ещё постоял, глядя ему вслед и подумав, что этот молчун из тех, кого один раз завоюешь, зато уж навсегда.

На том берегу за наспех вырытыми окопчиками поднимались навстречу серые от бессонницы лица. Наши, пехота! Кто-то в командирской фуражке бежал к нам вдоль окопов, придерживая планшет.

Я обернулся. За спиной, на западном берегу, догорал хутор, и в сером рассвете было видно, как моя рота, усталая, грязная, мокрая по пояс, но живая, собирается на восточном.

Дорохов уже бормотал мне на ходу:

— Двое раненых, лёгкие, один убитый, из копыловских, пулей в голову.

Почти вся живая.

Ко мне подошёл Копылов, тот самый упрямый шахтёр, что полчаса назад бубнил «а чего это я тебе верить должен». Гимнастёрка разодрана на плече, по щеке чёрная полоса гари, в руке немецкий автомат, подобранный в хуторе. Он остановился передо мной, помолчал, пожевал губами и протянул руку просто, по-рабочему.

— Ну, — сказал он, — вывел, как обещал.

Я пожал грубую мозолистую ладонь.

— А ты сомневался?

— Сомневался, — не стал юлить Копылов. — Теперь не сомневаюсь. Ты, командир, того… ты приказывай, мы за тобой, — он повернулся и пошёл к своим, и это было дороже любого ордена. Упрямый бык впрягся сам, по своей воле, а такой уже не выпряжется.

Дорохов, стоявший рядом, крякнул одобрительно:

— Копылова уломать — это, товарищ лейтенант, посильнее чем хутор взять. Его прежний ротный полгода не мог, а вы за одну ночь.

А из-за брода, разбрызгивая воду и матерясь от счастья, выбирался Беленький. Он тащил на себе такое количество трофейного добра, что напоминал не бойца, а лоточника с одесского Привоза. На шее два немецких автомата, через одно плечо офицерский планшет, бинокль в футляре на ремешке, фляга в войлоке, через другое здоровенный ранец, а на локте… наша русская гармошка.

— Товарищ лейтенант! — заорал он ликующе. — Вы гляньте, чего у них было! Часы, две штуки, ход, как у крейсера! Во, гармонь, консервы с рыбой! Гад буду, с рыбой в масле! И вот, — он потряс какой-то бумажкой, — карта ихняя! Не разумею ни бельмеса, но раз немец рисовал, значит, важная. Продать некому, так хоть вам сгодится.

Карта! У меня ёкнуло внутри. Немецкая карта, снятая с разведдозора — это не консервы с рыбой, это могло быть золото.

— Карту сюда, — сказал я быстро. — Молодец, Аркадий. Остальное твоё, заслужил. Только одни часы отдай в санвзвод Зориной, ей время, когда жгуты ставит, засекать нечем.

— Двое часов и одни бабе? — Беленький схватился за сердце с видом смертельно раненого. — Товарищ лейтенант, вы мне душу режете! Ну да ладно-ладно, отдам, но исключительно потому, что Катерина — барышня видная, а я культурный.

— Культурный он! — фыркнул Дорохов. — Жук ты навозный, а не культурный. Иди, культурный, покажись санинструктору, у тебя рука в крови, проверь, своя или чужая.

Я развернул немецкую карту и на минуту забыл про всё. Это оказалась рабочая карта разведбата с пометками, со стрелками, с номерами частей, отмеченных синим карандашом. Я не так силён в немецком, но военную карту читаешь не по словам, а по знакам, и то, что я на ней увидел, мне очень, очень не понравилось. Стрелки шли к Дону широким веером, обходя нас с севера, и одна из них жирно упиралась в точку, подписанную по-немецки, чужими буквами, но я узнал это слово, от которого этим летом стыла кровь у всякого, кто понимал. Калач, мост через Дон.

Сложив карту, сунул за пазуху. Вот с этим уже можно идти к начальству. Не с пустыми руками пришёл, а с добычей, которая дороже роты пленных.

И тут я услышал за спиной незнакомый голос, резкий, недобрый, из тех, что портят настроение одним тембром.

— Кто такие?! Кто командир?! Почему без приказа перешли реку, почему стрельба на том берегу, кто разрешил?!

Я обернулся. Ко мне, застёгивая на ходу командирскую портупею, шёл поверх окопов человек, немолодой, поджарый, с малиновыми петлицами и таким лицом, будто съел лимон. За ним едва поспевал давешний командир с планшетом, что-то виновато объясняя.

— Младший лейтенант Дементьев, — сказал я. — Вывел роту из-под Суровикино. Смял немецкую разведку в хуторе, прошёл к своим. Убит один, есть раненые. Трофеи, пленных, извините, брать было некогда.

Человек с малиновыми петлицами медленно, оценивающе, смерил меня взглядом с ног до головы, и взгляд этот мне сразу не понравился. Так смотрят не на человека, а на дело, которое ещё предстоит завести.

— Смял, значит? — сказал он тихо. — Прошёл? — Он оглядел мокрую живую роту на берегу, трофейные пулемёты, бричку с ранеными, и в глазах мелькнуло что-то кроме служебной сухости: не то удивление, не то невольное уважение. — Ладно вывел, чисто. Не всякий комбат так выведет. — И тут же, спохватившись: — А документики, товарищ младший лейтенант, у вас имеются? Роту на каком основании приняли, приказ, запись есть?

Глава 5. Особый отдел

— Конечно, — я полез в карман гимнастёрки, но лейтенант жестом остановил меня.

— Сначала сдать всё трофейное оружие! Нам не нужны подачки от врага, да и патронов к нему совсем немного.

Пока все передавали захваченное у немцев оружие трофейной команде, нквдшник молчал, дожидаясь окончания процесса, а затем произнёс:

— Руки покажите, товарищ младший лейтенант. Обе.

Я показал. Гладышев, лейтенант государственной безопасности, так его назвал подбежавший командир с планшетом, взял мои ладони и повернул их к свету, будто барышню приглашал на танец, и внимательно осмотрел. Костяшки сбиты, под ногтями кровь, на правой свежий порез.

— В хуторе ножом работали, — сказал он негромко.

— Работал, — согласился я. — Часовых снимали, старались тихо, чтобы не кричали.

— Кто ещё снимал?

— Двое, сержант Черных и Красноармеец Беленький.

Гладышев отпустил мои руки. Лицо его вызывало неприязнь не чертами (обыкновенное, худое, усталое), а вниманием. Он смотрел на меня, как смотрят на арифметическую задачу, в которой не сходится ответ, будто спокойно искал ошибку в условии.

— Присядем, товарищ Дементьев, — сказал он и показал на бревно у окопа. — Разговор есть.

Мы сели. Берег вокруг оживал. Моя рота растекалась по окопам, санитары тащили раненых, Дорохов уже с кем-то ругался из-за места для брички. Обычная суета. А мы сидели на бревне, и я понимал, что предстоит не разговор, а допрос, просто вежливый.

— Слушаю вас, — сказал я.

— Это я вас слушаю, — Гладышев достал из планшета листок, послюнявил карандаш. — Давайте по порядку. Дементьев Алексей Николаевич, младший лейтенант, командир взвода третьей роты. Так?

— Так.

— Училище закончили когда?

— В мае, пехотное, ускоренный выпуск.

— До фронта сколько служили?

— Три недели, из них полторы в эшелоне.

— Три недели, — повторил Гладышев и что-то пометил. — И за эти три недели вы, товарищ Дементьев, научились так брать под контроль панику во время бомбёжки, что вас слушается чужой полк, снимать ночью ножом немецкое боевое охранение без единого выстрела, водить роту по балкам в обход, как старый разведчик и класть немецкую разведгруппу в хуторе, потеряв всего одного человека, — он поднял на меня глаза, и в них против воли было признание сделанного. — Я двадцать лет служу и, скажу прямо, редко такое видел. Комбаты со стажем так не выводят. Меня это, товарищ Дементьев, не пугает, меня это удивляет. А удивляться я не люблю: где не сходится, там обязан разобраться. Откуда всё это у вчерашнего курсанта?