Сергей Сорокин – Сталинград. Том 1 (страница 8)

— Мне двадцать два года, товарищ лейтенант, — сказал я спокойно. — Ни в какой прежней армии служить не мог, сами посчитайте. В Гражданскую я под стол пешком ходил.

— Верю. Годы не подделаешь, — он не отвёл взгляда. — Тогда откуда такие знания?

Вот он, вопрос, тот самый, что задал вчера Дорохов, только тому я отбрехался про руки, которые помнят, и старику этого хватило, а Гладышеву не хватит. Человек из госбезопасности не поверит ни в руки, ни в продвинутое училище, ни во что другое, потому что ему по должности положено не верить, и он в этом хорош.

Врать больше, чем нужно, глупо, поэтому я выдал ему единственную версию, какую он мог принять, и которая являлась почти правдой.

— Контузия, — сказал я. — Под Суровикино, при первом налёте. Врач в медсанбате подтвердит, если дойдём до медсанбата. Многое из жизни не помню: ни лиц, ни как в училище учился, но голова на бой работает как не работала раньше. Сам не пойму почему, может, тряхнуло удачно.

— Удачно, — без выражения повторил Гладышев.

— А может, товарищ лейтенант, дело проще? — я посмотрел ему в глаза. — Может, я всю жизнь был такой, только случая не представилось показать. Война в человеке иной раз открывает то, чего он сам про себя не знает. Вы небось тоже до тридцать седьмого не думали, что в особисты пойдёте.

Он чуть сузил глаза. Укол принял, но виду не подал.

— Речь не обо мне, — сказал он. — Хорошо, допустим, контузия, допустим, дар открылся, но вы понимаете, товарищ Дементьев, что мне на «допустим» полагаться нельзя. Вы вышли из окружения один, без командира. Мне доложили, что ротный ваш при смерти, и я это тоже проверю. Вы двое суток находились вне расположения, на территории, где ходит немец, а за это время с вами могли… побеседовать и отправить обратно с заданием. Такое случается чаще, чем хотелось бы.

— Бывает, — согласился я. — И проверять ваша работа, понимаю, только я вам, товарищ лейтенант, вместо оправданий кое-что покажу, пригодится больше, чем моя биография.

Я расстегнул гимнастёрку и достал из-за пазухи сложенную вчетверо немецкую карту.

— Снял с убитого в хуторе. С пометками их разведбата.

Гладышев взял карту не сразу, сначала долго смотрел на меня, потом развернул, и я увидел, как его лицо, до того бесстрастное, дрогнуло. Он был неглуп и военную карту читать умел.

— Где вы её взяли?

— Сказал же, в хуторе. Хотел комполка отдать, да вы первый подвернулись.

Его палец поблуждал по синим стрелкам, а когда дошёл до жирной, упёртой в подписанную точку, остановился.

— Калач, — сказал он тихо.

— Калач, — подтвердил я. — Через него дорога на переправы. И судя по этой стрелке и по номерам, что тут проставлены, немец пойдёт туда не позже чем через неделю-полторы крупными силами. Вот это, товарищ лейтенант, надо не в карман совать, а сегодня же гнать в штаб дивизии с нарочным, пока стрелка на бумаге, а танки не на переправе.

Гладышев поднял на меня глаза, и в них появилось новое выражение. Не доверие, нет, до этого было далеко, а расчёт. Он прикидывал «шпион или не шпион» и «что мне с этим делать».

— Складно, — сказал он наконец. — Слишком складно, товарищ Дементьев. Вышли из окружения и сразу с немецкой оперативной картой в кармане. Другой бы решил, подбросили, чтобы мы поверили и клюнули.

— Другой бы решил, — кивнул я. — А вы человек умный и понимаете, что если б немцы хотели нам карту подсунуть, они бы её подсунули красивее, не в хуторе, где мы их резали, а так, чтоб мы её «случайно нашли». А эту я вырвал с боем вместе с их кровью и на ней правда. Вы её нутром чуете, потому и палец у вас на Калаче дрогнул.

Он медленно сложил карту, убрал в свой планшет.

— Вот что, товарищ Дементьев, — сказал он, вставая. — Карту я забираю и отправлю по инстанциям, тут вы правы. И ещё: трофей у вас богатый — пулемёты, мотоциклы, стволы. Всё предъявить и оприходовать по описи, чтобы не «нашли — растащили», а числилось за ротой. Что в дело годно, пулемёты те же, оставляйте себе: вам держать оборону, оружие лишним не будет. Что сверх нужды и что не наше — мотоциклы, документы — сдадите в тыл по акту. Ясно?

— Ясно, — сказал я. — Предъявлю и оприходую. Пулемёты роте нужны, их оставлю.

— Оставляйте, — он помолчал. — А вы пока воюйте при своей роте, но проверить я вас обязан, уж не обессудьте, так положено. И запомните одно.

— Что?

— Если вы тот, за кого себя выдаёте, вы мне очень пригодитесь, и я первый вас прикрою. А если нет… — он не договорил, но это и не требовалось. — В общем, живите как жили, и знайте, я за вами наблюдаю.

— Договорились, — сказал я. — Только и вы, товарищ лейтенант, запомните. Пока вы на меня смотрите, смотрите заодно и на карту, что я принёс. Немцу до Волги идти месяц, и нам этот месяц надо прожить.

Он не ответил, повернулся и пошёл к землянкам прямой, сухой, локтем прижимая к боку планшет с картой.

Я выдохнул. Первый раунд я не выиграл, с такими не выигрывают, но и не проиграл, ничья, а ничья с особистом в сорок втором году — это, считай, победа.

Комполка нашёлся через час в блиндаже на обратном скате. Подполковник Зотов, грузный, немолодой, с воспалёнными от бессонницы глазами, сидел за столом из снарядных ящиков, слушал меня, подперев голову кулаком, и то и дело клевал носом. Не от равнодушия, а от того, что уже четверо суток без сна.

— Роту принял под Суровикино, товарищ подполковник. Вывел к вам сто сорок штыков, из них своих девяносто, остальные прибившиеся из разбитых частей, артиллеристы капитана Стеценко и прочие. Раненых сдал в медсанбат. Ротный, старший лейтенант Ребров, болен, малярия.

— Знаю про Реброва, — буркнул Зотов. — Хороший командир, жалко. Стало быть, роту тянешь ты, — он оглядел меня с ног до головы. — Молод больно. Ну да сейчас все молодые, кого постарше уже… — он махнул рукой, не договорив. — Особист про тебя чего говорит? Был он тут, шепнул мне пару слов.

— Проверяет, — сказал я. — Это его работа.

— Его, его, — Зотов невесело усмехнулся. — Ну, а по мне так плевать, из бывших ты, из контуженых или из самого пекла, мне командиры нужны, которые роту не растеряли. Ты не растерял, значит, командуй.

Он развернул на ящиках карту, нашу, потрёпанную, с карандашными пометками.

— Слушай задачу. Полк держит рубеж по реке Чир, вот тут. Левый фланг — твой участок. Высотка с отметкой, при ней хутор, за хутором брод, тот самый, через который ты ночью прошёл. Немец через этот брод не сегодня-завтра полезет обязательно, и твоя рота должна его держать, сколько сможет. Сосед у тебя справа — батальон Куприянова, слева голая степь да божья милость. Артиллерии дам одну сорокапятку, больше нет. Патронов… — он поморщился. — Патронов мало, есть гранаты. Вопросы?

— Парочка есть. Не найдётся винтовки с оптикой? У меня один из бойцов охотник-сибиряк, его даже обучать не надо.

— Поищем. Что ещё?

— А второй… — я смотрел на карту, и в голове уже раскладывалось, где рыть, где ставить пулемёты, где немец пойдёт и где его встретить. — Разрешите оборону строить по своему разумению, не по уставной ниточке, а как я вижу?

Зотов поднял на меня тяжёлый взгляд:

— Это как же ты видишь?

— Не сплошной линией, а опорными узлами, в глубину. Ложные позиции впереди, настоящие за обратным скатом. Пулемёты хочу поставить не в лоб, а по флангам, кинжально, чтоб немец втянулся и попал в мешок.

Наступила тишина. Зотов смотрел на меня долго, и я не понимал, сейчас рявкнет «выполнять по уставу» или…

— Вон оно как? — тихо сказал он наконец. — По-немецки, значит, хочешь, чтоб огневые мешки, — он потёр небритую щёку. — Знаешь, лейтенант, меня за такие слова в тридцать восьмом бы… — комполка не договорил. — А чёрт с ним! Немец нас этим и бьёт, что не по ниточке воюет. Строй как видишь, отвечать всё равно мне, так хоть за дело помру.

Он вдруг подался вперёд, сон с него слетел:

— Только одно запомни, Дементьев. Отойти с этой высотки я тебе права не дам, приказ стоять за брод, за высотку, за каждый бугор, покуда живой. Понял меня?

— Понял.

— Ступай и… — он замялся, отвёл глаза. — людей побереги, коли сумеешь. Молодые они у меня, жалко.

Я вышел из блиндажа на закат. Рота уже окапывалась на высотке, вгрызалась в сухую донскую землю, лопаты цокали о камень. Дорохов шёл мне навстречу, вытирая пот:

— Ну что, командир? Дали чего? Пушку, пополнение?

— Одну сорокапятку дали и приказ стоять насмерть. Собирай взводных, Кузьмич. Копылова, Мыколаенко, Черных, пушкаря. Оборону будем ставить не так, как привыкли.

Через четверть часа они сидели передо мной на корточках у моего наспех отрытого окопчика, все четверо взводных, Черных плюс сержант-артиллерист от сорокапятки, кислый малый по фамилии Гнатюк. Я чертил прутиком по земле, как ночью перед атакой на хутор.

— Смотрите сюда. Вот высотка, вот брод, вот хутор. Немец точно попрёт через брод, больше негде, пойдёт в лоб, на высотку, потому что кто высоткой владеет, того и брод. Полезет вот сюда, на скат.

— Ну, так и встретим его на скате, — сказал Копылов. — Окопаемся по гребню, заляжем и будем бить. Чего мудрить?

— Будем бить, — согласился я. — Ровно до той минуты, пока он не накроет гребень миномётами, а накроет он его через пять минут. Гребень весь как на ладони, пристрелян, и ляжет тогда не немец, а мы. По уставу оно красиво: рота на высоте, знамя, «ни шагу назад». По уставу нас и похоронят красиво.