Сергей Сорокин – Сталинград. Том 1 (страница 6)

— На месте, на месте, — милостиво согласился Беленький. — Так я ж фраеру и не памятник продал, я ему продал спокойствие за родную культуру, он до Ростова ехал счастливый.

Сзади сдавленно ржали в кулаки. Это хорошо, смеются — значит, не думают о зареве за спиной. Пусть смеются, пока идётся.

А впереди уже светало.

А на востоке, куда мы шли, где вставало солнце и по всем картам находился наш тыл, наши переправы, наш берег, вдруг встали в светлеющее небо два столба чёрного дыма. Далёкие, жирные, они тянулись к небу предупреждающими восклицательными знаками. И тут между ними, гораздо ближе, чем должно было быть немцу, коротко и деловито простучал пулемёт.

Черных остановился, поднял руку, замер, вслушиваясь.

— Командир, — сказал он тихо. — Впереди стреляют, там, куда идём, — он повернулся ко мне, и в сером свете я наконец разглядел скуластое, спокойное, с прищуренными глазами таёжника лицо. — Немец уже там, мы опоздали.

Глава 4. По-своему

Пулемёт ударил снова ближе, злее, и на этот раз я узнал этот звук.

МГ-тридцать четыре, ни с чем не спутаешь его захлёбывающийся, слишком быстрый рокот, будто рвут плотную ткань. У нашего «максима» голос степенный, солидный: «та-та-та». У немца «рррряк, рррряк», тысяча двести выстрелов в минуту, лента течёт, как вода. Первый раз в этой жизни я слышал его вживую, а спина уже сама напряглась; тело помнило то, чего голова знать не могла.

Я вскинул кулак, и колонна встала. Полтораста человек замерли в предутренней серости на дне лощины.

— Всем стоять. Тихо! — я подполз к гребню, вжался в землю рядом с Черных, который уже лежал там. И только когда успел, чёрт таёжный?! — Ну, глаз, что видишь?

Он, не шевелясь, долго смотрел вперёд, будто врастал в предутренний туман. Впереди, за пологим скатом, лежал хутор, десяток мазанок, колодезный журавль, плетни. Над одной хатой вился дымок, у околицы в садочке что-то темнело.

— Хутор, — сказал Черных тихо. — В хуторе немец. Немного. У крайней хаты пулемёт, вон там, за плетнём, вспышку видел. Ещё двое у колодца и машина за сараем, крыша железная блестит, вроде бронетранспортёр ихний. Мотоциклисты, может?

Разведка. Немецкий передовой мотодозор или разведбат вырвались вперёд клина, заняли хутор на перекрёстке дорог, сидят, стерегут. За хутором брод через Чир, а за Чиром, судя по нашей же стрельбе с той стороны, стоят наши. Немцы сели на пробку, и через эту пробку мне надо провести полтораста человек с ранеными и бричкой.

В лоб нельзя, переть на пулемёт — это положить роту и не пройти. Обойти — потерять время, а времени нет, рассветёт. Значит, снять тихо и быстро, пока темно.

Я пополз обратно, собрал у брички командиров, Дорохова, Копылова, Мыколаенко и капитана-артиллериста. Присели в кружок.

— Слушай сюда. В хуторе немецкая разведка, с полсотни, не больше, но с пулемётами и бронёй. Сидят, нас не ждут, думают, они тут первые. В лоб не пойдём, сделаем так.

Я начал чертить прутиком по земле план, восемнадцать лет учил этому солдат. И хотя те солдаты были из другого века, слова годились те же самые.

— Копылов, твой взвод идёт в обход слева, по-над балкой, к садам. Пробираетесь тихо, ползком, без единого звука, заляжете и ждёте моего сигнала. Мыколаенко, ты обходишь справа, отрезаешь дорогу на запад, чтоб никто из хутора не удрал предупредить своих. Дорохов со мной и с охотником по центру, снимаем пулемёт и часовых. Как снимем, я даю ракету, нет ракеты, свистну. По сигналу Копылов бьёт с фланга, коротко, сильно, гранатами. Наша задача не хутор взять, а устроить панику и проскочить через брод, пока они не разобрались, сколько нас. Ясно?

— Ясно-то ясно, — крякнул Копылов, шахтёрская башка. — А ежели их там не полсотни, а полтыщи? Ежели за сараем не мотоциклы, а танки?

— Тогда, Копылов, мы это узнаем первыми и громко, — сказал я. — Но танки ночью в хуторе не ночуют посреди пехоты, танки жгут топливо и боятся гранат в темноте. Там разведка, верь мне.

— А чего это я тебе верить должен? — пробурчал Копылов, но не зло, а так, для порядка, как упрямый бык обязан пободаться, прежде чем впрячься. — Ты в роте без году неделя.

Дорохов открыл было рот осадить, но я его опередил.

— Правильно, — сказал я. — Не должен. Верить будешь после первого боя, когда тебя живым выведу, а пока выполняй, потому что я командир, а ты сержант, и брод один на всех. Пошёл!

Копылов посопел, но пошёл. И взвод его пошёл. Спорить можно до рассвета, а рассвет ждать не станет, кто-то должен решать, остальные исполнять, иначе всех перебьют, пока договариваются.

— Меня с собой возьмите, товарищ лейтенант, — придвинулся Беленький, когда остальные расползлись. — В центр, к пулемёту.

— Тебе-то зачем в центр? — удивился я. — Твоё место при взводе.

— А затем, что в темноте по чужим карманам да по чужим часовым я первый спец, — зашептал одессит. — Я тихий, когда надо, тише мыши, не пожалеете, а то Черных ваш один на всех часовых надорвётся.

Черных, лежавший рядом, чуть повернул голову.

— Пущай идёт, — сказал сибиряк неожиданно. — Он верткий. Двое тише крадутся, чем один шумит.

От Черных это выглядело высшей рекомендацией, и я кивнул.

— Ладно, давай со мной. Но нож держи наготове, а язык за зубами. Хоть одну свою прибаутку в деле ввернёшь, оставлю немцам на память.

— Могила, товарищ лейтенант, — заверил Беленький, и глаза у него в темноте сверкнули уже не смешливо, а холодно, деловито. Наружу вылез совсем другой человек, тот, кого прятал балагур.

Мы поползли по центру, я, Дорохов, Черных, Беленький и с нами двое покрепче. От холодной росы гимнастёрка вымокла в минуту. Пулемёт у плетня погромыхивал в сторону наших, за Чир, короткими, для острастки очередями. Пулемётчик нас не видел, смотрел на восток, откуда стреляли, а мы ползли с юга.

За полста шагов до плетня Черных тронул меня за сапог, приложил палец к губам, показал, мол, дальше я один, и скользнул вперёд, в траву, будто растворился.

Я лежал, вжавшись в землю, и слушал. Пулемёт изредка рявкнет, и снова тишина. Где-то у колодца негромко переговаривались двое, по-немецки, лениво, сонно. Один засмеялся. Прошла минута, две…

Рядом застыл Дорохов, прижав к плечу приклад, я чувствовал, как он напряжён. Старый солдат, а всё одно ждать чужой ножевой работы в темноте тяжело, куда тяжелее, чем самому идти.

— Долго что-то, — выдохнул он мне в самое ухо. — Не попался бы.

— Не попадётся, — также тихо ответил я. — Он не человек, тень. Жди.

И правда, ни звука не донеслось оттуда, куда уполз Черных, ни вскрика, ни возни, ни лязга, только пулемёт коротко тявкнул ещё раз и умолк. И эта его внезапная немота сказала мне больше, чем сказал бы любой доклад: пулемётчик мёртв, Черных у плетня, дорога открыта.

Пулемёт больше не ожил.

Черных возник рядом так же беззвучно, как исчез. В руке он держал нож, и обстоятельно, как после работы, вытирал его о траву.

— Двое у плетня, — выдохнул он мне в ухо, — готовы. Пулемёт наш. У колодца ещё двое, спиной сидят, остальные спят в хате, я слыхал, храпят. Командир, брать надо сейчас, светает.

Небо и правда серело на глазах, ещё десять минут, и нас увидят.

Я решился.

— Дорохов, к пулемёту, разверни его на хату. Беленький, со мной к колодцу тенью, Черных, прикрываешь. Как начнётся, бей по тем, кто с оружием кинется. Пошли.

Мы поползли к колодцу, я и Беленький, вдоль плетня по мокрой траве. Двое немцев сидели у сруба спиной к нам, курили в кулак, тихо переговаривались. Один зевнул, потянулся. Сонные, спокойные, они и вправду думали, что тут, в глубоком тылу собственного прорыва, им ничто не грозит.

Я тронул Беленького за плечо, показал, левый твой, я к правому. Одессит кивнул. И вот тут я увидел другого Беленького, не балагура, не жулика с полным карманом баек, а человека, который умеет убивать тихо. Он подобрался к своему немцу сзади, бесшумный, как кошка, и сделал всё в одно движение, коротко, страшно, без единого лишнего звука. Я в тот же миг взял своего. Оба немца осели у колодца, будто задремали.

— Где так научился? — выдохнул я, когда мы залегли.

— Одесса, товарищ лейтенант, — также тихо ответил Беленький, вытирая руку. — Порт. Там, знаете, тоже иной раз требовалось, чтоб человек замолчал и не шумел. Другая, конечно, публика, но школа схожая, — и, помолчав, добавил. — Не думайте про меня плохо, я по мокрому не любитель, но раз надо, так надо.

Дорохов уже развернул трофейный МГ на спящую хату. И тут в хуторе кто-то всё-таки проснулся, то ли до ветру вышел, то ли почуял. Вскрикнул по-немецки, коротко и страшно, и я понял, что тишина кончилась.

— Ракету! — выдернув из-за пояса ракетницу, вскинул, хлопнул в светлеющее небо. Зелёная звезда повисла над хутором.

И хутор взорвался.

Слева, от садов, ударил взвод Копылова одновременным броском гранат и криком «ура», которого по численности своей никак не заслуживал, но в темноте да спросонок один орущий взвод звучит как полк. Дорохов длинной, во всю ленту очередью прошёлся из немецкого же пулемёта по хате, откуда выскакивали полуодетые фигуры. Черных бил экономно, по одному выстрелу, и каждый раз кто-то падал. Я видел это краем глаза и не успевал удивляться, только считал: раз… два… три… Он не промазал ни разу.

Немцы, как я и рассчитывал, не поняли, сколько нас. В темноте, спросонок, когда со всех сторон стрельба, когда загорелась хата, а свой же пулемёт бил по ним… Они решили, что попали в окружение, что на них навалились крупными силами, и побежали кто в исподнем, кто похватав сапоги, к сараю, к своим мотоциклам, заводить, удирать. Мыколаенко справа встретил их на дороге огнём, и часть полегла там, а часть, взревев моторами, всё-таки прорвалась на запад. Ну и пусть, мне их ловить незачем.