Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 7 (страница 7)

— Серьёзно?

— Серьёзно. — Она говорит это сухо, как говорят про надоевшее. — Днём видит как все. В сумерках — как через муть. Ночью ничего. И летал так две недели.

— Как две недели?!

— А вот так. Скрывал. — Лида пожимает плечами. — Он же не полный слепой. Он в кабине по памяти всё делает, наощупь, а ориентиры... ориентиры ему стрелок из соседней кабины называл, по дружбе.

Я откидываюсь к стене.

— Мальчишки, — говорю я.

— Мальчишки.

— И что теперь?

— Теперь он снят. Рыбий жир, печёнка, когда достану. Через три недели проверю. — Она смотрит на меня. — А его командир ко мне ходит через день и объясняет, что у него некомплект.

— Кто командир?

— Не скажу.

— Ковалёва!

— Не скажу, — говорит она с удовольствием. — Иванов, ты сейчас пойдёшь и сделаешь ему втык, а он тебе потом отомстит другому моему больному. Я эту механику знаю.

Я молчу, потому что она права и это раздражает.

— Слушай, — говорю я. — А Пахомов сейчас чем занят?

— Ничем. Лежит и злится.

— Дай его мне.

Лида поднимает бровь.

— Куда?

— На макет. — Я подаюсь вперёд. — У нас там станция из верёвок. По ней ходят ночью. Нужен человек, который будет держать хронометраж, ставить людей на старт и записывать, кто где свернул.

— Он ночью не видит.

— А ему не надо видеть. Ему надо слышать счёт и смотреть на часы под колпаком с двадцати сантиметров. Это он может?

Лида думает.

— Может, — говорит она. — С двадцати сантиметров может.

— Вот и отлично. Он будет при деле, на виду, и все будут знать, что он занят работой, а не отсиживается. Через три недели ты его проверишь, и он вернётся в кабину не как выздоровевший симулянт, а как человек, который три недели учил других.

Никифоров разминает натруженные пальцы и произносит:

— Это хорошо.

— Что хорошо?

— Ему сейчас стыдно, — говорит Никифоров. — А будет дело — стыд пройдёт. Стыд, он от безделья толстеет.

Лида смотрит на санитара, потом на меня.

— Ладно, — говорит она. — Забирай. Но если он у тебя будет по ночам мёрзнуть на бугре и я его потом с воспалением получу, я тебя...

— Он будет сидеть в укрытии с фонарём.

— Под колпаком.

— Под колпаком.

Она записывает что-то в свою тетрадь.

— И ещё, — говорю я. — Я тебе завтра принесу расписание нагрузок на неделю.

— Какое расписание?

— Кто когда летает. Какие экипажи в ночь, какие в резерве, когда у кого пересменка. И у техников тоже.

Лида откладывает карандаш.

— Зачем мне?

— Мы договаривались сообщать тебе задачу до вылета, и это остаётся. Теперь добавим недельную нагрузку: по одному рейсу не видно, что человека гоняют несколько ночей подряд. — Я допиваю чай. — Если ты будешь знать заранее, что в среду и четверг подряд идут одни и те же три экипажа, ты сможешь сказать это не мне, а Гордееву. И не жалобой, а расчётом.

— Он послушает?

— Он послушает расчёт. Жалобу не послушает.

Лида молчит, потом говорит:

— Иванов, ты только не решай за меня, когда мне спать.

— Не буду.

— Ты уже собирался.

— Собирался, — признаю я. — Но не буду.

— Вот и хорошо. — Она встаёт, гремит чем-то на полке, возвращается. — Держи.

В руке у неё — свёрточек из марли.

Я разворачиваю.

Ложка. Обыкновенная алюминиевая ложка, вымытая до блеска, с процарапанной на черенке зарубкой.

— Это что?

— Это ложка, — говорит Лида. — Ты свою потерял на прошлой неделе и с тех пор ешь чужими.

— Я не потерял, я...

— Ты её оставил в санчасти, когда кормил Никифорова с ночной смены, и с тех пор она тут валяется. Я её прокипятила.

Никифоров слабо усмехается.

— Было дело, — подтверждает он. — Кормил.

Я сижу с ложкой в руке и почему-то не знаю, что сказать.

— Иванов, — говорит Лида. — Не надо делать такое лицо. Это ложка, а не признание в любви.

— Я и не делаю.

— Делаешь.

— Ковалёва, я себя уже стариком чувствую, — говорю я и убираю ложку.

— Стариком?

— После этих ночей с макетом — именно так.