Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 7 (страница 4)

— Товарищ старший лейтенант, а правда, что вы нарочно свернули?

— Правда.

— А вы заранее решили или по ходу?

— Заранее.

— А если бы вас не остановили?

— Дошёл бы до тупика и объявил бы, что там цель.

— И?

— И вы бы все сделали правильный вывод, — говорю я. — Только неправильно бы его сделали: решили бы, что командир дурак.

За столом смеются.

— А вы не дурак? — спрашивает кто-то нахально, и я не вижу, кто именно, и по голосу не узнаю.

— Я — по расписанию, — говорю я. — В основном ночью, после двух.

Смеются громче.

Климов сидит напротив со своей эмалированной кружкой и вдруг говорит:

— А я сегодня узнал, что двадцать лет писал мелом.

— Чего?

И он рассказывает — про ящик с буквой «п», про то, как Сомов нашёл горловину по белому пятнышку, и как он этот ящик сам поставил и сам же чуть всех не обманул.

И рассказывает хорошо: коротко, на себя, без морали в конце.

Сомов сидит красный.

— Так я, значит, и во второй раз не сам нашёл?

— Не сам, — говорит Климов. — Зато теперь найдёшь сам, потому что я подсказку унёс.

— Обидно.

— Ничего не обидно. — Климов отпивает из кружки. — Мне обиднее. Я всю жизнь думал, что у меня в голове станция. А у меня в голове график.

— А это не одно и то же?

— Нет, — говорит Климов. — График — это когда я знаю, где какой поезд в любую минуту. А станция — это когда ты её видишь.

Он ставит кружку.

— Я вам сейчас скажу одну вещь, и вы её, наверное, не поймёте.

— Скажите.

— Я на своей станции ни разу не был на крыше.

Молчание.

— Двадцать лет, — говорит Климов. — Здание конторы двухэтажное, есть чердак, есть слуховое окно. Оттуда всю станцию видно. Я ни разу не поднялся.

— Почему?

— Некогда было, — говорит Климов. — Всё некогда.

Он усмехается.

— Вернусь — поднимусь.

После ужина Литвинов не уходит.

Он остаётся у печки и делает то, что обещал в первый день: раскрывает клеёнчатую тетрадь Климова и садится над ёлочкой.

Я собираюсь идти к Лиде, но задерживаюсь — сначала на минуту, потом на десять, потому что смотреть, как эти двое разговаривают, интереснее, чем спать.

— Иван Матвеевич, вот эта линия.

— Это сборный.

— Почему у неё внизу ступенька?

— Стоянка, — говорит Климов. — Он тут стоит двадцать минут. Ждёт, пока пройдёт встречный по главному.

— А эта, крутая?

— Это порожняк. Он лёгкий, он быстрый.

Литвинов ведёт пальцем.

— То есть чем круче линия, тем быстрее поезд.

— Тем быстрее.

— А если я вам горловину порву, что станет с этими линиями?

Климов берёт карандаш и, не спрашивая разрешения, чертит прямо в своей тетради вертикальную черту поперёк всей сетки.

— Вот это ваш удар.

Дальше он рисует, и рисует быстро, привычной рукой.

Все наклонные линии, которые шли к станции, упираются в вертикаль и ломаются: они превращаются в горизонтали. Поезд не движется — он стоит. Горизонталь тянется вправо, вправо, вправо, и чем дальше, тем таких горизонталей больше, и они ложатся друг под другом, как доски в штабеле.

— Вот, — говорит Климов. — Вот что такое ваша горловина.

Литвинов смотрит на эти горизонтали довольно долго.

— Их семь, — говорит он.

— Чего семь?

— Поездов, которые встанут в первые три часа. Я посчитал по вашей сетке.

— Восемь, — говорит Климов. — Вы один пропустили, он тут за обрезом.

— А где они встанут?

— Вот тут и тут. На подходах, на промежуточных. — Климов ставит крестики. — И вот это самое поганое для них, между прочим.

— Почему?

— Потому что поезд, который стоит на перегоне, никому не мешает только в учебнике. А на самом деле он занимает путь, и следующий за ним встаёт перед ним, и на этой станции уже негде принимать.

Литвинов кладёт карандаш.

— Иван Матвеевич.

— Ну?

— У меня вопрос не про них. Про нас.