Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 7 (страница 3)

Я сижу и смотрю на поле.

По полю, увязая, тащат тележку с подвесками двое, и один из них уже сейчас, в четыре часа дня, идёт так, как ходят к концу смены.

— Что предлагаешь?

— Разделить.

— Как?

— Просто, — говорит Лида. — Первая раздача в восемнадцать. Для тех, кто уходит в ночь: лётные экипажи, дежурная смена. Им есть заранее, а не перед взлётом, ты сам говорил.

— Говорил.

— Вторая раздача — обычная, в девятнадцать тридцать. Для всех, кто освободился.

— А третья?

— А третьей нет. Есть сохранённые порции. — Она поворачивается ко мне. — Вот это главное. По списку тех, кто работает на стоянках, Бутко откладывает порции и держит горячими. Не в котле — в бачке на плите. И выдаёт их не «если останется», а по фамилиям, когда человек пришёл. Хоть в двадцать два, хоть в двадцать три.

— Он взвоет.

— Он взвоет, — соглашается Лида. — Поэтому пойдёшь ты.

Бутко воет.

Он воет ровно так, как я ожидал, и предъявляет три аргумента, из которых два — чистая правда: горячее держать не в чем, людей на раздачу нет, и никто ему не скажет заранее, сколько порций откладывать.

Первый аргумент я убиваю термосами — их три, они пустые, их отдаёт Лида, и это, между прочим, не пустяк: она отрывает их от санчасти.

Второй — тем, что раздавать будет не он, а дежурный по стоянкам, тот, кто и так там сидит.

А третий не убивается.

— Скажите мне список! — кипятится Бутко. — Вы мне скажите точно: сколько душ, и я на них отложу. А то вы мне скажете двадцать, я отложу двадцать, придёт тридцать, и что?

— Точно не скажу, — говорю я.

— Вот!

— Точно скажет Плешаков, — говорю я. — Каждый вечер в семнадцать он даёт вам число людей, которые остаются на стоянках после девятнадцати. По фамилиям. Если он ошибётся, отвечает он, а не вы.

Бутко задумывается.

— По фамилиям — это другое дело, — говорит он. — По фамилиям я могу. Я и добавки тогда знаю кому.

— Вот и договорились.

— А кто бачки мыть будет?

— Тот, кто ест последним.

Бутко впервые за разговор выглядит довольным.

В первый же вечер новый порядок проверяют на прочность, и проверяет его Климов.

Он приходит в девятнадцать десять — то есть между раздачами, — подходит к раздаче и обнаруживает, что котёл накрыт и у котла никого.

Я в это время сижу метрах в десяти, на бревне, и доедаю свою порцию из первой раздачи.

— Это как понимать? — говорит Климов.

Он говорит это негромко, но с тем особым металлом, который у усталого человека появляется мгновенно, когда его лишили еды.

— Товарищ Климов, — говорит Бутко из-за котла. — Вторая раздача в девятнадцать тридцать.

— А сейчас сколько?

— Сейчас десять минут восьмого.

— Двадцать минут, — говорит Климов. — Мне надо двадцать минут стоять?

— Или подойти через двадцать минут.

— Я через двадцать минут буду занят. Я сейчас свободен!

И вот тут у меня внутри загорается лампочка «сейчас скажу что-нибудь резкое», и я уже приподнимаюсь с бревна.

Но меня опережают.

— Иван Матвеевич, — говорит Федя.

Он подошёл сбоку, с котелком, и стоит спокойно.

— Что?

— Гляньте туда.

Он показывает котелком в сторону стоянок.

Климов смотрит.

От четвёртого борта к кухне идут четверо. Идут медленно. Один вытирает руки ветошью на ходу, у двоих на руках ещё замасленные рукавицы — брезентовые краги, чёрные от масла до локтя.

— И что?

— А то, что они с девяти утра, — говорит Федя. — И они сейчас не есть идут. Они идут воду взять и обратно, у них ещё подвеска. Есть они будут в половине одиннадцатого, когда сдадут машины.

— И?

— И им Бутко порции держит. Вот в этом бачке, на плите. — Федя кивает на бачок. — Если вы сейчас возьмёте, то возьмёте из него, потому что общий котёл до девятнадцати тридцати накрыт, а от первой раздачи остались только отложенные техникам порции.

Климов стоит и смотрит на четверых.

Они подходят к бочке с водой, один снимает крагу, зачерпывает, пьёт, отдаёт кружку следующему. Никто из них на кухню даже не смотрит.

— Понял, — говорит Климов.

— Вы через двадцать минут поедите, — говорит Федя. — Со всеми.

— Да понял я, понял. — Климов трёт лицо ладонью. — Извините. Я с восьми на макете, у меня в голове помутилось.

И дальше он делает вещь, которая мне в нём очень нравится.

Он не уходит обиженно ждать свои двадцать минут. Он подходит к бочке, берёт второе ведро и говорит:

— Куда нести?

— К четвёртому, — говорит один из механиков, не сразу сообразив, кто перед ним.

И Климов, в железнодорожной шинели, несёт ведро воды через всё поле.

За столом второй раздачи разговор всё-таки заходит про макет, но не так, как я боялся.

Я боялся, что будет лекция. У меня была такая опасность: Климов вошёл во вкус, у него много знаний, а у людей вечером мало сил сопротивляться, и очень легко превратить ужин в занятие.

Но начинает не он.

Начинает Сомов, который приходит ко второй раздаче и садится с краю.