Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 5 (страница 8)

К одиннадцати всё это перестаёт быть нашей внутренней радостью и становится бумагой.

Бумага приходит из штаба вместе с Гордеевым, который идёт через поле быстрым шагом, придерживая планшет под мышкой, и по его походке я уже понимаю: там не разнос.

— Иванов.

— Здесь.

— Кассету проявили.

Он говорит это и делает паузу — короткую, как человек, который знает цену такой паузе.

— И?

— И совпало. — Гордеев вынимает из планшета лист. — Разведчик днём прошёл. Я тебе сейчас читать не буду всё, прочтёшь сам. Главное: корпус вскрыт по длине, кровля обрушена на протяжении около трети, у восточного торца выгорело. Прилегающие строения целы. Западное пожарище — то, что и было, старое.

Я беру лист.

Буквы плывут, и это не от волнения — это от шести часов ночного полёта и от того, что я до сих пор не спал.

— Значит, не в район, — говорю я.

— Значит, не в район. — Гордеев забирает лист обратно, аккуратно. — В корпус.

Рядом стоит Литвинов и молчит. У него на скуле грязный след от карандаша, а левая кисть в свежей повязке — Лида перебинтовала утром.

— Товарищ капитан, — говорит он вдруг. — А разведчик не мог принять западное за наше?

— Мог бы, если бы ему не дали привязку к каналу. — Гордеев смотрит на него внимательно. — Твоя привязка?

— Моя и Бурцева. Обе.

— Обе и сработали. Он искал по каналу, а не по зареву.

Литвинов кивает и отходит на шаг, и я вижу, как у него дёргается угол рта — он сдерживает улыбку и злится на себя за это.

Ну и пусть злится. Пусть привыкает к тому, что работа может быть подтверждённой.

— Иванов, — говорит Гордеев. — Приказ по части будет читаться в полдень. Зайди к писарю, посмотри.

— Зачем мне смотреть?

— Затем, что ты обязательно придёшь потом с претензией, а мне переписывать.

Он прав.

Я прихожу к писарю, читаю — и прихожу с претензией.

Писарь, пожилой сержант с чернильным пятном на среднем пальце, выслушивает меня, не поднимая головы, и только вздыхает.

— Товарищ старший лейтенант, я как продиктовали.

— Кто диктовал?

— Из штаба сформулировали.

Я читаю ещё раз.

Экипажи под командованием старшего лейтенанта Иванова и капитана Рябова в ночь на такое-то выполнили удар по промышленному объекту. Результат подтверждён. Отличились: старший лейтенант Иванов, капитан Рябов.

Всё.

Две фамилии. Обе — пилоты.

И вот здесь во мне поднимается очень старое и очень знакомое раздражение. Я его помню по другой жизни, по другим приказам, где в графе «участвовали» стояли позывные бортов, а техник, который в минус двадцать восемь на ветру менял агрегат и уложился к сроку, не стоял нигде.

Это не про награды. Награды — ладно, награды дело такое. Это про то, кто, по мнению бумаги, делает работу.

— Дай перо.

— Товарищ старший лейтенант...

— Дай перо, я не в приказ буду писать, а на отдельном листе. Понесу к капитану.

Гордеева я нахожу в блиндаже. Он ест — консервы прямо из банки, ножом, — и по тому, как он ест, видно, что это первая еда с вечера.

— Ну?

— Приказ неполный, товарищ капитан.

— Мало тебе двух фамилий?

— Мне двух фамилий много.

Он кладёт нож.

— Развивай.

— Штурманы. Оба. Литвинов перенёс точку с горящего на тёмное и взял пеленг на мыс, который потом вывел вторую машину. Бурцев опознал корпус против слепящего пожара и дал привязку, по которой днём работал разведчик. Радисты: Савченко держал повторитель, когда прямой канал ушёл, Ерохин передавал наблюдение. Наземный повторитель — расчёт связи. И техники.

— Все техники?

— Нет, — говорю я. — Не все. Я не буду списком сыпать, кого помню. Я не помню, кто конкретно работал ночью на подготовке. Пусть Плешаков назовёт свою смену, а Руденко — свою. Их фамилии, не мои догадки.

Гордеев молчит, глядя на банку.

— Иванов, ты понимаешь, что если я в каждый приказ начну вписывать по двадцать фамилий, это перестанет что-нибудь значить?

— Понимаю. Поэтому не в каждый. В этот.

— Чем этот особенный?

— Тем, что он первый, где результат доказан не нами. — Я сажусь напротив, потому что стоять уже трудновато. — Товарищ капитан, у нас третий месяц люди возят бомбы в темноту и сами себе рассказывают, что попали. А тут первый раз получилось иначе: одна машина положила, вторая независимо увидела, разведчик днём подтвердил. Это сделали не два пилота. Это сделали человек пятнадцать, и половина из них не летала.

— И что ты хочешь получить?

— Чтобы пятнадцать человек услышали, что они это сделали. Один раз. Дальше пусть будет как обычно.

Гордеев берёт нож, отрезает кусок, жуёт.

— Бурцев, говоришь, против пожара работал.

— Ему в глаза светило. Он попросил круг, Рябов не дал, он всё равно нашёл.

— Рябов не дал круг?

— Не дал.

Капитан хмыкает.

— А ведь мог. Свалил бы потом на необходимость.

— Мог.

— Ладно. — Он отодвигает банку. — Зови Плешакова и Руденко. Пусть дают своих. И Рябова зови, он сам скажет про штурмана, а то ты за него скажешь и получится, что ты и его начальник тоже.

Это точный удар, и я его принимаю.

— Есть.