Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 5 (страница 10)

Рябова я нахожу у его машины через полчаса.

Он стоит на стремянке у левого борта, наполовину влезши в кабину, и оттуда торчат его ноги и зад. Внизу Руденко держит снятый компас и рассматривает его на свет с выражением человека, которому показали чужую нечистую работу.

— Семён Иваныч. Нашли?

Руденко поворачивается.

— Нашли, товарищ старший лейтенант. Идите сюда.

Я подхожу.

— Вот, — он показывает компас. — С ним всё хорошо.

— А что плохо?

— А плохо вот это. — Руденко кивает на кабину.

Рябов выбирается на стремянку, держа плоский железный ящичек для сигнальных патронов. Защёлка цепляется за край люка, капитан зло высвобождает её.

— В июле сунул под доску. Месяц лежал, ничего, — говорит он, опуская ящичек рядом с прибором.

Руденко берёт его за угол и медленно подносит к компасу. Картушка поворачивается вслед за железом. Рябов смотрит, стиснув край стремянки.

— Восемнадцать, — говорит Руденко. — Может, и не ровно восемнадцать, но порядок тот.

— Так он же месяц лежал! — говорит Рябов. — Месяц, и хоть бы что!

— Он месяц лежал, где положили, — отвечает Руденко. — А потом вы четыре часа болтались, и он сполз. Может, на пять сантиметров сполз. Вам этого хватило.

Глава 4

Рябов смотрит на ящичек в чужих руках.

Я знаю, что он сейчас чувствует, потому что сам это чувствовал, и не один раз: когда выясняется, что смертельная штука была устроена тобой самим, буднично, походя, много недель назад.

— Товарищ старший лейтенант, — говорит он, не глядя на меня. — Вы сейчас скажете что-нибудь про порядок в кабине.

— Не скажу.

— Скажете.

— Рябов, — говорю я. — У меня в тринадцатом у правого борта до сих пор лежит запасной ключ. После ремонта увидел и оставил: вдруг понадобится. Вечером выну.

Он поднимает голову.

— Правда лежит?

— Правда.

— И вы про него забыли?

— Забыл начисто. Вспомнил вот сейчас, глядя на вас.

Руденко хмыкает и уносит компас.

Мы остаёмся вдвоём у стремянки. Над нами гудит муха, где-то на той стороне поля с грохотом роняют что-то железное, и там же немедленно начинают ругаться.

— Бурцева в приказ вписали, — говорит Рябов.

— Вписали.

— Хорошо, что Гордеев не ограничился нами двумя.

— Хорошо, что вы сами назвали своих. Я за всех фамилий не знал.

Рябов кивает и вытирает щёку рукавом, размазывая полосу шире.

— Он утром ходил как именинник, — говорит он. — Потом сел за карту и до сих пор сидит. Говорит, надо записать, пока помнит.

— Вот за это я, собственно, и пришёл.

— За чем?

— Вы ему круг не дали.

Рябов сразу твердеет лицом.

— Не дал.

— Почему?

— Потому что по нам уже стреляли, и второй заход над той же точкой — это...

— Я не про то спрашиваю, — перебиваю я. — Причину я знаю, я бы тоже не дал. Я спрашиваю: почему вы при этом не отменили ему задачу?

Рябов молчит.

— Другой бы сказал, — говорю я, — «круга нет, значит, и подтверждения не будет, пиши: не наблюдал». И был бы прав, и никто бы к нему не придрался. А вы сказали: работай в том заходе, который есть, а не хватит — так и скажешь.

— Ну сказал. И что?

— А то, что он в этом заходе нашёл.

Рябов смотрит на свои руки.

— Знаете, что я думал, пока он там сопел? — говорит он. — Я думал: ну вот, сейчас не найдёт, и вся ваша затея развалится, и я буду тот, кто её развалил. И буду виноват, хотя всё сделал правильно.

— И?

— И решил, что пусть. Я ему круг дать не мог. Значит, могло не получиться. Значит, надо было признать, что не получилось.

— Вот, — говорю я.

— Что «вот»?

— Вы сейчас описали ровно то, ради чего всё это затевалось. Я вам позавчера полчаса объяснял и не объяснил. А вы за пять минут над целью сделали.

Рябов фыркает.

— Иванов, вы мне позавчера объясняли, что мой строй никуда не годится.

— Я объяснял не это.

— Это я услышал.

Он говорит без злости, устало, и я понимаю, что он с этим ходил все двое суток.

— Рябов. — Я сажусь на нижнюю ступеньку стремянки, потому что колено велит сесть. — Вы тогда сказали: молодых терять не хочу, они в одиночестве пропадут. Помните?

— Помню.

— Так вот, я вчера всю обратную дорогу считал минуты до вашего сеанса. И когда Савченко сказал, что у вас компас, у меня первая мысль была — дать вам мой курс.

— Почему не дали?

— Потому что мой курс вам не подходил. У вас была другая высота, другой ветер и другой остаток. Я бы вам дал уверенность вместо опоры. Уверенность — штука хорошая, пока не выяснится, что она чужая.

Рябов долго молчит.