Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 3 (страница 3)

— «Ничего» — удобное слово. Снимай петлю.

Она осматривает кисть, меняет прокладку под ремнём. Движения пальцев сохраняются, но меньше.

— За карту левой не хватаешься. Вход только с помощником. Перед вылетом проверю, можешь ли работать правой весь нужный круг без опоры на больную.

— Я уже пересчитал массу.

— Теперь придётся пересчитать время.

Он поднимает глаза.

— Почему?

— Не знаю. Гордеев тебя ищет.

Командир полка действительно идёт к нам. Пыль покрыла фуражку, на щеке тонкая царапина. Он останавливается так, чтобы мы все видели лицо.

— Доклад врача, — говорит он.

Лида называет состояние каждого без слов «нормально» и «терпимо». Моя старая травма усилена тревогой, новой нет. Тимкино двоение краткое, сохраняется. Федино плечо работает в прежнем ограниченном секторе, локоть ушиблен без потери движения. Левая кисть Литвинова отекла сильнее, правая рабочая.

— Сейчас никто из четверых окончательного допуска не имеет, — заканчивает она. — После отдыха и функциональных проб приму решение по каждому. Если состояние не вернётся к рабочим границам, сниму.

— Ясно, — говорит Гордеев. — Работайте.

Он переводит взгляд на поле.

— Теперь другое. Командование считает, что три Ю-88 могли проверять нашу готовность. Три оси, без повторного захода. Они увидели подъём И-153, наши стоянки, движение к укрытиям и полосу после дневной работы.

— Основного налёта ждут? — спрашиваю я.

— Ждут возможность. На привычное время старта или на возврат. Если будут встречать, им выгодно знать, когда поле оживает.

— Что меняем?

— Старт переносим на один час раньше.

Литвинов сразу открывает планшет правой рукой.

— Маршрут прежний?

— Прежний.

— Цели?

— Берлин. Штеттин запасной по прежним условиям.

— Нагрузка, горючее?

— Не меняются.

— Значит, пересчитываю время участков, свет, точки контроля и решение у Штеттина. Нужен свежий ветер.

— Получишь сейчас. Причина сдвига — подозрение после налёта, а не дневной вылет. Так и запиши. Дневной вылет не двигал время. Три Ю-88 заставили командование отказаться от привычного часа.

— Запишу дословно.

Гордеев приседает перед моей доской, не передо мной.

— Раньше на час — это меньше времени на полосу, — говорю я.

— Поэтому каждый будет делать только своё. Пятнадцать разрывов подтверждены. Сапёры уже отметили все пятнадцать мест. Не каждый разрыв дал одинаковую воронку, но каждый участок надо вернуть в работу или вывести за границу.

— Разбег где?

— Пока не знаем. Восточная часть повреждена, середина тоже, западная кромка задета. Найдём одну непрерывную дорогу или «Тринадцатый» не пойдёт.

— Белая доска?

— Поставим после промера. Развилка у сосны останется последним видимым местом решения, но её положение относительно рабочего коридора надо проверить заново.

Я вижу эту сосну даже сквозь пыль. Раздвоенный ствол у дальнего края поля. До налёта он был знакомым ориентиром. Теперь между нами лежат тёмные ямы, и привычное расстояние ничего не значит.

— Самолёт осмотрят после сапёров, — продолжает Гордеев. — Потом медицина. Потом моторы. Раньше этого ни одного шага к старту.

— Ясно.

— И ещё. Истребитель поднялся. Подтверждения возвращения или потери пока нет. В докладах не сочинять ни победы, ни гибели.

Он встаёт и идёт к полосе. За ним уже тянутся люди с лопатами, корзинами, тачками, досками и вёдрами. Не абстрактная «команда восстановления», а повара, связисты, оружейники, техники, писари. Война на час превращает весь полк в землекопов.

Литвинов просит метеоролога подойти к медицинскому ящику. Тот приносит свежую сводку, придерживая лист под планшетом.

— Ветер изменился? — спрашивает штурман.

— По нижнему слою чуть довернул. Наверху есть новая оценка, но не окончательная. Следующий шар дадим сейчас.

— Мне нужен не ответ «чуть». Дай направление, скорость, время наблюдения и доверие к верхнему слою.

Метеоролог называет. Литвинов переносит правой рукой. Левая лежит на колене в новой петле.

— При старте на час раньше первый участок получит другой свет, — говорит он мне. — Контрольную точку надо брать не по прежнему силуэту. У Штеттина решение придёт раньше по часам, но на том же месте маршрута. Горючее не меняется, потому что расстояние и принятые режимы те же. Ветер может изменить расход, поэтому сейчас обновляю только временную сетку, а окончательный остаток проверю после шара.

— Не срежешь резерв ради часа?

— Резерв не часы. Он масса горючего и решение вернуться. Не трогаю.

Он просит Тимку повернуть точилку и продолжает. Усталость в нём видна по паузам. Перед каждым новым столбцом он закрывает глаза на один вдох, потом пишет. Это не слабость. Это способ не позволить цифрам слиться после дневного полёта, налёта и боли.

— Первый участок, — говорит он. — Свет изменён. Вторая точка, время изменено. Штеттин, решение по условиям. Берлин. Обратный путь. Ночная норма в баках прежняя. Бомбы прежние. Центровка прежняя. Начальник вооружения и Пантелеев получают только уведомление о времени, не новый заказ.

Глава 2

— Правильно, — говорю я. — А то кто-нибудь решит, что час надо вычесть из топлива.

— Тогда я вычту его из сна того, кто решит.

Метеоролог уходит к шару. Литвинов закрывает расчёт чистым листом, чтобы пыль не легла на карандашные отметки.

— Я пойду на полосу, — говорю Лиде.

— Нет.

— Мне надо видеть рабочий коридор.

— Увидишь отсюда, пока нога не остынет.

— С этого ящика я вижу только людей.

— Вот на них и смотри. Полосу сейчас строят они. Твоё колено ей грунта не добавит.

Я хочу спорить, но первая тачка уже идёт к восточной воронке. Два человека толкают, третий держит доску, чтобы колесо не провалилось. Они исчезают за валом выброшенной земли и снова появляются ниже. Лида права. Мой костыль не сделает их быстрее. Приходится выполнять самую трудную работу, которую Плешаков назвал ещё до осмотра моторов. Стоять снаружи и не помогать тем, кто умеет лучше.

На востоке начинают с разрывов за пределами рабочей полосы. Не засыпают всё одинаково. Сапёрный офицер ставит возле каждой ямы номер на дощечке и цветной знак. Красный значит подход закрыт до осмотра. Белый — осколков и подозрительных предметов не найдено, можно работать. Жёлтый — край надо вывести из маршрута, даже если яму засыпят.

Первая красная дощечка белеет только после того, как сапёр спускается по стенке и проходит дно щупом. Люди с лопатами ждут за валом. Один уже набрал землю в корзину, но не делает шага.

— Чисто, — кричит сапёр. — Работать слоями. Мягкую землю вниз не валить одной кучей.