Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 3 (страница 2)

Гордеев выходит из командной щели, отряхивает землю с воротника и сразу поднимает ладонь.

— К самолётам не бежать. Сначала сапёры и осмотр поля. Все разрывы считать как опасные до проверки. Раненых докладывать по местам. Потери не называть, пока не увидели.

Доклады приходят рваными кусками. На восточном краю оглушён связной, но стоит. У навеса человека задело щепкой по руке. У стоянок один техник ушибся при спуске. Подтверждённых погибших нет. Подтверждённых уничтоженных машин нет. И-153 взлетел и ушёл за третьим Ю-88, связи с ним пока нет. Никаких слов «сбит» или «вернулся».

— «Тринадцатый» не трогать до сапёров, — говорит Руденко. — Потом я начинаю с пыли и положения. Всё, что изменилось, считаю следом налёта, пока не докажу обратное.

— Моторы тоже, — говорит Плешаков. — Никакого пуска до нового осмотра.

Пантелеев смотрит на свою закрытую ёмкость. Она стоит целая, но земля рядом присыпана комьями.

— Горючее не двигаю. Сначала проверка корпуса и прохода.

Начальник вооружения уже идёт по внешней границе самолёта, не приближаясь к подвешенным грузам.

— Под машину никто не лезет. Сапёры проверят подход. Потом осмотр предохранений и креплений. До этого всё остаётся как было.

Полк снова работает не одной толпой. Люди расходятся по своим предметам, но прежнего поля больше нет. Пятнадцать воронок сделали из знакомой земли новую задачу.

Лида перехватывает меня на полпути к самолёту. Не кричит. Просто становится перед костылём, но теперь сапог не нужен. По её лицу я вижу, что спор закончился раньше начала.

— На ящик, — говорит она.

— Сначала посмотрю самолёт.

— Руденко посмотрит. Плешаков посмотрит. Сапёры посмотрят землю. Ты сейчас покажешь мне колено.

— Я дошёл до щели и обратно.

— Именно поэтому.

Лавров уже ставит медицинский ящик подальше от пыли. Я сажусь. Лида опускается передо мной, развязывает большой сапог. Шнурок набрал земли и затянулся туже. Она не рвёт, а ослабляет каждый перекрест отдельно. Когда сапог сходит, нога будто становится легче и больнее одновременно.

Повязка влажная от пота. Под ней кожа горячая. Синяк расползся шире, но новой раны нет. Ничего не вошло в колено, ничего не сломалось под разрывом. Старая травма просто получила тридцать шагов тревоги, спуск, удар земли и обратный подъём.

— Где изменилась боль? — спрашивает Лида.

— На восьмом шаге к щели прострелило.

— После?

— Стала горячее. Сейчас тянет по внутренней стороне.

— Раньше тянуло там же?

— Там же, слабее.

Она проводит пальцами вокруг, не нажимая на самую больную точку. Потом проверяет стопу, чувствительность, движение пальцев.

— Согни.

Я сгибаю меньше, чем до тревоги.

— Не подталкивай, — говорит она Лаврову.

— Я не трогаю.

— Это капитану. Он себе бедром помогает.

Я прекращаю.

— Вот так. Теперь настоящая функция. Разогни.

Колено разгибается. На последнем участке дрожит.

— Новой травмы не вижу, — говорит Лида. — Старая хуже после бега и спуска. Ранний ограниченный допуск в кабину сейчас отменяю до отдыха и повторной функциональной проверки. Не потому, что ты навсегда не можешь лететь. Потому, что состояние изменилось.

— Сколько отдыха?

— Пока я смотрю остальных и пока полоса снова станет полосой. Потом проверим вход, педаль, тормоз и выход. Если вернёшься к границе до тревоги, дам официальный ночной допуск с ограничениями. Если нет, не полетишь.

— Приказ понял.

— Повтори.

— Сейчас в кабину не вхожу. Отдыхаю. Потом функция заново. Решение о ночном полёте после проверки.

Она накладывает новую повязку и возвращает сапог, но не затягивает до конца. Нога должна остыть.

Тимка садится на соседний ящик. Пыль забилась в бинт у виска. Лида очищает кожу вокруг, проверяет глаза. Заставляет смотреть на поднятый палец, потом на дальний край крыла.

— Двоится?

— После щели было два пальца секунду. Сейчас один.

— Головная боль?

— Гул остался. Может, от трёх Ю-88.

— Гул где?

— В ушах. Голова не сильнее.

Она проверяет слух по сторонам, заставляет повторить тихие числа. Тимка слышит. На переводе взгляда одно короткое двоение возвращается и проходит.

— До окончательного допуска не лезешь наверх. Сидишь в тени. Потом повторим прицел, волну и выход.

— Слышу.

— И видишь?

— Одну Лиду. Этого достаточно, чтобы сидеть.

Федя подходит сам, но его ведёт санитар. Правая рука снова в петле. На спуске в щель он ударил локтем о стенку, не плечом. Лида проверяет место.

— Новая боль?

— В локте новая. В плече старая.

— Локоть цел. Плечо хуже?

— Пока бежали, держал. Когда сидели, начало ныть.

— Вниз полезешь только после повторной проверки. Правую назад не заводишь. Лодку руками сейчас не трогаешь.

— А словами?

— Словами можешь держать волну сколько угодно.

Литвинов приносит планшет и садится последним. Сухие листы внутри целы. Левая кисть сильнее отекла в петле.

— Ты ею что делал? — спрашивает Лида.

— Ничего.

— Тогда почему край ремня в пыли?

— В щели прижал к стене.