Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 3 (страница 5)
— Предлагали возле последнего принятого участка.
— Тогда она будет говорить «продолжай», а мне нужна граница, после которой я уже не остановлюсь в рабочем коридоре.
— Она и должна быть границей.
— Значит, ставим не возле последнего ремонта. Ставим по длине разбега и торможения с моей ногой, до сужения у сосны.
Гордеев подходит с другой стороны.
— Развилка у раздвоенной сосны остаётся видимым последним ориентиром, — говорит он. — Белая доска должна быть раньше неё. До доски отказ или полная педаль — прекращаешь. После доски только если машина уже не может безопасно остаться на земле.
— Сначала промеряем расстояние, — отвечаю я. — Не ставим по разговору.
Человек с мерным шнуром идёт от точки начала разбега. Второй держит колышек. Мы не идём за ними, чтобы не сбивать счёт. Я смотрю, как шнур ложится по земле, как каждый участок получает длину. Потом данные возвращаются.
Литвинов, приехавший на другой телеге, сверяет длину с массой, условиями и принятой работой моторов.
— При текущей массе рабочий коридор достаточен при штатном разбеге, — говорит он. — Запас до сужения меньше прежнего. Белая доска здесь даст решение до развилки. После неё раздвоенная сосна будет уже не командой, а подтверждением, что земля заканчивается.
— Ставьте, — говорит Гордеев.
Белую доску снимают с телеги. Два человека несут её к левому краю. Первый ставит лицом к полосе, но нижний угол уходит в мягкую землю, доска наклоняется.
— Нет, — говорю я. — Ночью она станет узкой серой полосой. Подложите камень и поверните на меня.
— Ветер собьёт, — отвечает человек.
— Тогда забейте второй кол. Мне нужна плоскость, а не обещание, что она где-то стоит.
Они ставят второй кол, разворачивают доску. Теперь белое поле ловит остаток света и видно от начала коридора.
— Ночью подсветка? — спрашиваю я.
— Только прикрытая с земли. По команде перед рулением.
— Проверю из кабины.
— После врача, — напоминает Лавров.
Западные пять участков открывают для работы последними. Одна воронка за границей поля не мешает разбегу, но её вал закрывает обзор флажка. Вал снимают, землю используют в соседнем повреждении. Вторая лежит у развилки дорожек и мешает подвезти материал. Её приходится закрывать раньше глубокой третьей, хотя по размеру она не главная.
— Почему не начать с глубокой? — спрашивает писарь.
— Потому что телега к ней не пройдёт, пока эта открыта, — отвечает старшина. — Важность ямы определяется не глубиной, а тем, что она держит за собой.
Это правило годится не только для земли. Маленькая ошибка в учёте держит за собой всю заправку. Одна рукавица под тросом — весь груз. Короткое двоение у Тимки — весь сектор. Моя правая педаль — весь разбег. Война любит маленькие места, через которые должна пройти большая работа.
На западной развилке загруженная телега застревает не колесом, а осью. Земля между колеями поднялась после разрыва. Возница хочет дать лошади ходом.
— Не рви! — кричит старшина. — Ось оставишь здесь.
Лошадь отводят. Груз снимают до половины. Под ось выкапывают короткий проход, колёса ставят на доски. Люди тянут телегу руками, не кнутом. Она выходит. Лошадь возвращают только после того, как путь ровный.
Слой за слоем запад принимает грунт. Трамбовки падают. Пот течёт по лицам, превращая пыль в тёмные дорожки. Никто не знает, будет ли ещё налёт, пока они стоят в открытом поле. Поэтому один человек у каждого участка смотрит не вниз, а в небо. Его работа — первым услышать гул. Он не берёт лопату, даже когда руки рядом устали.
— Чего стоишь? — бросает ему молодой техник.
— Слушаю за тебя.
Техник поднимает голову, понимает и возвращается к земле.
К моменту, когда пятнадцатый участок получает белую отметку сапёров, не все пятнадцать стали частью полосы. Три лежат вне рабочего коридора и только ограждены. Две засыпаны для проезда, но выведены за флажки. Остальные приняты послойно, после трамбовки и прохода нагруженной телеги. Пятнадцать разрывов не превращаются в одну удобную фразу «полосу восстановили». Каждый оставляет своё решение на земле.
Старшина идёт вдоль коридора с рейкой. Проверяет стыки старого и нового грунта. За ним катят тяжёлый валик. Там, где валик подпрыгивает, ставят мел. Люди возвращаются с лопатами. Последний проход ровнее.
Флажки выставляют двумя рядами. Не по прямой довоенной оси, а по принятому твёрдому пути. На одном месте правый ряд делает едва заметную дугу, обходя мягкую засыпку. Для автомобиля это пустяк. Для разбега тяжёлого бомбардировщика — команда ноге и рулю.
Я запоминаю дугу. До неё малый ход педали. На ней самолёт должен уже идти ровно. После белой доски решение об остановке меняется. Раздвоенная сосна отмечает сужение, но не заменяет расчёт.
— Хочу пройти первые двадцать шагов, — говорю Лиде, когда повозка возвращает нас к началу.
Она смотрит на колено, потом на землю.
— Десять туда, десять обратно. Костыль. Лавров справа. На свежую засыпку не ставишь ни ногу, ни костыль.
Я спускаюсь. Первый участок старый, твёрдый. Второй пересекает край ремонта. По нему уже прошла нагруженная телега, но человеческая ступня всё равно чувствует разницу. Старая земля отдаёт сухо. Новая чуть глуше.
— Чувствуешь? — спрашивает старшина.
— Чувствую.
— Колесо тоже почувствует, только пожаловаться не успеет. Поэтому флаг левее.
Мы доходим до десятого шага. Я останавливаюсь сам, не жду Лиды. Возвращаюсь через левый разворот. Колено держит тупую боль без прострела.
— Теперь к ящику, — говорит она. — Следующая проверка у самолёта. Полоса своё показала.
За спиной трамбовка падает ещё раз. Глухой удар уходит по земле. Рабочий коридор готовится принять не рассказ о восстановлении, а вес «Тринадцатого».
Сапёры открывают подход к самолёту только после полосы. Руденко первым переступает границу. Наклоняется не за отвёрткой, лежащей возле колеса, а за светлой полосой ткани. Отвёртка остаётся там, где упала при тревоге. Её положение само подтверждает, что никто не работал у борта во время налёта.
— Начинаю с того, что вижу, — говорит Руденко. — Самолёт не сдвинут. Стойки по следам на месте. Брезент закреплён. На правой плоскости свежая пыль. Не стирать, пока не найдём направление.
Он ведёт лампу косо, хотя вечерний свет ещё держится. В пыли видны две дорожки. Одна широкая от воздушной волны. Вторая тонкая, оставленная комком земли, который прокатился по слою пыли и упал.
— Сначала сдуем свободное, — говорит он. — Не трите. Под пылью может быть царапина, а тряпкой сами её сделаете.
Люди работают мягкими щётками от середины наружу. Под правой плоскостью и на нижней обшивке металл остаётся целым. Руденко проходит светом каждый участок, где пыль могла скрыть след, и не ставит ни одной меловой метки.
— Повреждений после налёта не нашёл, — говорит он. — Только пыль. Убираем её и идём дальше.
Наружная турельная обшивка, которую ремонтировали до налёта, получает отдельный круг. Косой свет. Крепёж. Нажим. Возврат. Чёрной линии нет.
— Ремонт держит, — говорит Руденко. — Теперь управление.
Люди занимают поверхности. Движение идёт снаружи, потому что меня ещё не пустили в кабину. Тяги проходят. Нейтраль возвращается. У хвоста находят песок в узкой выемке возле наружного шарнира. Не объявляют заклиниванием. Очищают кистью, двигают снова, сравнивают усилие.
— После очистки свободно, — докладывает человек.
— Запиши, что песок был после налёта, — говорит Руденко. — Если завтра найдём снова, будем искать, откуда его тянет. Сейчас не прячем под словом «свободно».
Начальник вооружения идёт к подвеске только после внешнего осмотра подхода. Никто не становится под грузом. Сначала смотрят положение предохранений. Потом замки через доступные точки. Бомбы не перевешивают и не двигают.
— Состав прежний, — говорит он. — Положение прежнее. Предохранения на местах. Следов смещения нет. После посадки экипажа снимем только то, что положено финальной командой. Налёт не создаёт второй подвески и второго расчёта.
Пантелеев проверяет корпус своей ёмкости, потом горловины самолёта. Под крылом сухо. Наземный запас не пострадал. Ночной уровень не пересчитывают от испуга.
— Горючее в принятой норме, — докладывает он. — Доступы сухие. К заправке не возвращаюсь.
Кислородный техник проходит баллоны, линии и крепления после воздушной волны. Давление сохраняется. Маски лежат на назначенных местах. Он не надевает их на людей сейчас. Только принимает систему к последней посадке.
Плешаков оставляет моторы напоследок. Обходит оба капота. У правого двигателя задерживается возле ремонтного соединения дольше. Просит открыть доступ после того, как площадка освобождена. Пыль вокруг сухая, метка на месте.
— Внешний осмотр после налёта принят, — говорит он. — Соединение сухое. Перед запуском повторю рукой и светом. После прогрева — ещё раз. Сейчас капот закрыть.
Каждый закрывает свою часть новой подписью. Руденко — планер и управление после налёта. Начальник вооружения — подвеску. Пантелеев — горючее. Кислородный техник — систему. Плешаков — допуск двигателей к окончательному пуску.