Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 2 (страница 2)

— Два. Хватит тянуть, держи там. Один.

Хвост встречает воду раньше, чем я успеваю услышать удар. Самолёт вздрагивает всем телом, ремни впиваются мне в ключицы, ручка стремится уйти вперёд. Я удерживаю её, чтобы нос опускался сам, а не падал. Под фюзеляжем начинается низкий дробный гул: вода бьёт по листам обшивки, ищет швы, отрывает всё, что выступает.

— Касание! — кричит Литвинов, хотя мы все уже знаем это костями. — Держи нос!

— Держу. Голову вниз!

Большая волна проходит под хвостом и поднимает левую половину машины. Правое крыло садится глубже. Обгоревшая законцовка режет следующий гребень, цепляется за плотную воду, и весь борт разворачивает вокруг неё.

Левая педаль ударяет меня в подошву. Ручку вырывает вправо. Я наваливаюсь плечом, стараясь удержать плоскости, но самолёт уже слушается моря. Правую мотогондолу швыряет в воду, оттуда приходит тяжёлый, отдельный удар. Металл под полом лопается протяжно, будто кто-то рвёт огромный лист руками.

Меня бросает вперёд. Плечевые лямки удерживают грудь, таз уходит под поясным ремнём, а правое колено находит нижний край доски. Вспышка боли белее пламени закрывает зрение. Ступня слетает с педали. Я возвращаю её на ощупь, хотя управление уже почти потеряло смысл.

Самолёт скользит боком. Правое крыло тормозит, хвост обгоняет нос, затем вода подхватывает брюхо и швыряет его вверх ещё раз. Во второй удар я слышу, как впереди звенит стекло и Литвинов коротко выдыхает сквозь зубы. Позади грохочет верхняя установка, Тимка ругается одним длинным словом, не переставая что-то удерживать. Из нижней точки приходит голос Феди:

— Лодка при мне! Ремень держит! Люк ещё закрыт!

— Сидеть! — кричу я. — Пока движемся — сидеть!

Огонь с правой стороны накрывает водой. В кабину врывается пар, смешанный с едким дымом, на стекле мгновенно проступает мутная плёнка. Горящая полоса гаснет у конца крыла, вспыхивает ближе к корню и снова пропадает под гребнем. Мы разворачиваемся почти поперёк волны. Нос проваливается, хвост поднимается, и последний рывок приходит не спереди, а снизу и справа.

Что-то в обшивке под моим сиденьем сдаётся. Холодная вода бьёт по сапогам струёй, сразу до щиколоток. Самолёт проходит ещё несколько корпусов, тяжело подрагивает и останавливается с правым креном.

Я держу ручку обеими руками, пока она окончательно не замирает.

После грохота наступает тишина, в которой самолёт продолжает ломаться. Где-то под нами постукивает сорванный лист; каждый новый удар тише предыдущего. Вода шипит на горячем моторе. Из правой плоскости поднимается пар, проходит через треснувший фонарь и оседает на лице тёплой влагой, тогда как ноги уже режет холодом.

Я отпускаю ручку и сразу жалею об этом: правая ладонь дрожит так сильно, что пальцы не попадают на пряжку ремня. Колено живёт отдельно от меня. В нём нет прежней ноющей боли, которую Лида проверяла у ящика; теперь под чашечкой распирает горячий тяжёлый ком, а ниже всё онемело. Я заставляю ступню повернуться. Сапог скребёт по полу. Значит, нога пока соединена с телом и может исполнить хотя бы одно движение.

Перекличку я веду по рабочим местам и заставляю каждого назвать, что он держит. Литвинов правой рукой упирается в ремень, левой — в рамку люка. Носовая кабина садится, вода уже выше щиколоток. Стекло разрезало основание левой ладони; осколок Аркадий вынул, пальцы сгибаются. Планшет прижат к груди, крышка люка отжата. Штурман обещает назвать момент, когда кисть перестанет работать, и тем же условием связывает мою правую ногу: удар о доску он слышал из своей кабины.

Тимка отвечает лязгом рукоятки. При развороте его приложило скулой о прицел; кожа рассечена от уха к щеке, кровь в рот не идёт, глаз видит. Ремень снят, нож Феди у запястья. Крышка верхней установки приподнялась на два пальца и упёрлась: механизм свободен, металл после удара держит её спереди.

Я велю Журавлёву закрепиться шнуром за стойку и давить крышку назад по ходу, посадив сапог на твёрдую опору. Он сообщает, что крик будет означать работу, и наваливается плечом. Скрип переходит в визг. С третьего раза край отгибается, крышка вылетает из зажима, в кабину проникают ветер и свободный плеск.

— Проём весь, — Тимка смеётся на одном выдохе и сразу проверяет край ладонью. — Вылезать могу.

Я оставляю его на месте до сигнала от кормы.

На нижней точке молчат. Вода уже доходит мне до середины голени. Самолёт опускается плавно, однако каждый гребень добавляет в кабину новую порцию через прорванный низ. Я нажимаю кнопку переговорного устройства, слышу лишь потрескивание.

СПУ у Феди отказывает. Он отвечает ударами по корпусу, тем самым стуком, которым останавливал чужие руки при ремонте: один — жив, два — свободен от ремня, три — лодка при нём. На вопрос о люке приходит длинный скрежет и сердитый удар. Крышку держит вода.

Я отправляю Тимку по левому борту к корме: принять Федин конец, осмотреть люк снаружи и не лезть под самолёт. Журавлёв пытается оспорить последнее — он легче и обе ноги целы, — но разрезанное лицо и двоящийся после удара свет дают ему право только на осмотр. После факта можно будет спорить о способе.

— Выполняю. — Тимка снимает шлемофон; его голос удаляется от микрофона, но он продолжает говорить, чтобы мы слышали работу. — Ставлю правую на сиденье. Левой держу стойку. Голову вывел. Ветер справа. Корма высоко, левый борт чистый… Нож убираю за ворот, чтоб лодку не порезать. Выбираюсь.

Над фюзеляжем на секунду появляется его тёмный силуэт. Волна ударяет сбоку; Журавлёв припадает к обшивке, обнимает её всем телом и пережидает. Потом садится верхом, поворачивает лицо ко мне. В тусклом свете я вижу на левой щеке чёрную дорожку крови. Он проводит по ней рукавом, смотрит на ладонь и машет мне: глаз открыт.

— Снаружи видно, что нос уходит быстрее! — кричит Тимка уже без переговорного устройства. Ветер отрывает половину слов, и он спускается ниже, держась за выступы. — Правый мотор в воде, левое крыло пока на поверхности! До Фединого места доберусь по спине фюзеляжа!

— Не вставай. Ползи.

— Я и ползу! — Он перебрасывает ногу через антенное крепление, проверяет ладонью следующий участок и лишь потом переносит вес. — Здесь лист порван, край вверх! Обхожу сверху. Федя, слышишь меня? Я иду за твоей верёвкой!

Из нижней точки отвечают два удара. Федя слышит нас через корпус, хотя его микрофон утонул или сорвался. Теперь молчание не кажется пустотой: там работает человек.

Глава 2

— Аркадий, твой выход, — говорю я. — Планшет сперва наружу на левую сторону. Привяжи его ремнём к себе. Ладонь оберни краем рубахи, чтоб на обводе снова не разрезать.

— Уже обернул. Но ремень планшета зажало под сиденьем. — Литвинов тянет, ткань скрипит. — Если рвану, порву карту или ремень. Подниму сиденье правым плечом.

— Брось планшет, если держит тебя.

— Он меня пока не держит, я его освобождаю. — Штурман упирается, выдыхает со стоном и снова говорит ровно: — Подался на вершок. Ещё один. Вот… вышел. Ремень цел. Я встаю.

— Левой рукой вес не принимай.

— Мне очень нравится, как вы командуете моей ладонью, сидя в другой кабине, — отвечает он, и сухость в голосе убеждает меня больше любого «цел». — Правой держу обвод. Колено на сиденье. Планшет наружу.

Над носом появляется прямоугольник планшета, затем голова Литвинова. Он выводит наружу плечо, замирает, потому что самолёт качнулся, и ждёт, пока гребень пройдёт. На его месте вода уже почти касается сиденья. Штурман знает это лучше меня, поэтому следующий приказ я оставляю при себе.

— Командир, на наружном борту острый край, — говорит он, поворачивая корпус боком. — Если полезу лицом вперёд, распорю живот. Выйду спиной, ногами к носу. Примете планшет, когда доползу?

— Приму. Сначала себя вынеси.

— Себя я каждый день выношу. — Он подсовывает планшет под грудь, опирается правым предплечьем на рамку и проталкивает таз. — Сейчас нужна точность… Левая нога снаружи. Правая идёт. Всё, я на фюзеляже.

Литвинов ложится грудью на обшивку. Порезанную кисть держит поднятой, пальцы всё ещё сгибаются. Ремень планшета проходит у него поперёк спины, нагрудный карман застёгнут до самой пуговицы. Вокруг шва кармана темнеет мокрая ткань, но вода ещё не льётся из него.

— Не ползи ко мне, — кричу я. — Жди на левой стороне и держись за рамку. Мне нужна твоя рука у фонаря, когда я выйду.

— Я вам оставил только правую. Она рабочая. — Он обматывает локоть ремнём планшета вокруг стойки и тем самым освобождает ладонь. — Нос осел ещё на четверть метра. До вашего сиденья вода дойдёт раньше крена. Начинайте фонарь сейчас.

— У меня ещё есть время.

— Время принадлежит воде, пока вы его не потратили. Начинайте.

Я берусь за рукоятку фонаря. На земле сдвижная часть ходила туго; после бокового удара направляющую перекосило. Первый рывок не даёт ничего. Второй сдвигает раму на ширину ногтя и останавливает. Колено не позволяет упереться правой ногой. Я переношу вес на левую, приподнимаюсь в ремнях и тяну всем корпусом.

— Павел, не рвите на себя, — Литвинов наклоняется к проёму, наблюдая за нижним роликом. — Задний край поднялся, передний сидит. Толкните сначала вперёд, посадите ролик, потом назад и вверх.

— Вижу.

— Вы не видите, у вас доска перед глазами. Я снаружи вижу. Вперёд на палец.