Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 2 (страница 1)

Сергей Сорокин

Командир бомбардировщика - 2

Глава 1

Часть I. Четыре километра

Машина нехотя поднимает нос, и в тот же миг правая плоскость проседает мне под руку. Я возвращаю ручку на волос, давлю левую педаль, ловлю крен ещё в начале. За лобовым стеклом вода с каждой секундой занимает всё больше неба. Пламя у правой мотогондолы освещает гребни сбоку; они бегут к нам наискось, короткие, частые. Сесть вдоль них уже не успеть. Поверну — потеряю остаток высоты и подставлю огню весь поток.

— Аркадий, куда несёт? — Я чуть отпускаю ручку, возвращая крылу скорость. В ответ самолёт перестаёт валиться вправо, зато море поднимается быстрее. — Мне нужна линия касания, а не берег. Берег мы уже проиграли.

— Вижу. — Литвинов пригибается к боковому стеклу, в одной руке держит карандаш, второй прижимает раскрытый планшет к колену. Свет от горящего крыла проходит по его лицу полосами. — Ветер нам в правую скулу. Гребни идут поперёк, примерно на четыре часа. Если довернёшь за ними, правое крыло возьмёт воду первым. Держи нынешний курс, а перед самым касанием я дам полшага влево.

— Полшага самолётом я тебе исполню. Высоту называй через пять метров и следи за берегом: если впереди светлая полоса, скажешь раньше, чем я её приму за блеск.

— Берег левее носа, — Литвинов быстро сворачивает карту, но карандаш прячет за воротник, словно через минуту снова понадобится писать. — До него три с половиной, может, чуть больше. Под нами тёмная вода, отмель дальше. Высота сто восемьдесят. За берег больше не торгуйся, командир: сейчас можно выиграть метров двести и проиграть управление.

Я слышу в его голосе то, что раньше Литвинов оставлял себе: он уже выбрал. Штурман не просит меня согласиться с цифрой. Он ставит её между мною и водой, как ставил на карте точку разворота. А у меня руки всё ещё помнят самолёты, которые планировали лучше этого обгоревшего, пробитого, нагруженного на одну сторону железа. Опыт шепчет: потяни, преврати высоту в дальность, дожми до отмели. Ручка под ладонью отвечает иначе — мелкой вялой дрожью. Скорость подходит к границе, где правое крыло перестанет быть крылом.

— Тимка, что с огнём? — Я держу нос так, чтобы приборная доска не заслоняла воду, и не отвожу взгляда на стрелки: теперь они запаздывают за тем, что уже чувствуют ладони. — Смотри корень крыла, бак и кромку. Докладывай изменение, а не цвет.

— Слышу, командир. — В наушниках трещит, затем голос Журавлёва становится чище: он отнимает одну руку от передатчика и прижимает микрофон ближе ко рту. — У корня течёт горящее, полоса стала шире на ладонь. До бака глазами не доберусь — дым лёг сверху. По задней кромке чисто. Ветер прижимает пламя к обшивке, пока оно назад не рвётся.

Последний квадрат Тимка уже отдал. Теперь он снимает питание с передатчика, переносит нож на шнур у запястья и берёт аварийный мешок на колени. Рация останется самолёту; Журавлёв должен выйти к лодке, не возвращаясь в воду за железом.

— Сто пятьдесят, — Литвинов проводит ногтем по обрезу стекла, совмещая гребни с кромкой переплёта. — Снижение растёт. Нос отпусти ещё на палец. Сейчас крыло держится за счёт угла, а не твоего желания.

— Вижу.

— Тогда исполни, — он поворачивает голову ко мне и впервые за весь вылет смотрит не вниз, не на карту, а прямо в лицо. — Тебя к берегу тянет. Я тоже вижу землю. Она уже чужая для этой посадки.

Я отдаю ручку от себя. Нос опускается настолько мало, что человек в кабине не заметил бы движения, зато в ладони возвращается вес. Правый элерон снова отвечает. За это мы платим высотой: море рывком приближается, отдельные гребни становятся видны между вспышками огня.

— Исполнил. Дальше веди, — отвечаю я, удерживая возвращённый вес на ручке и проверяя правый элерон коротким движением кисти.

— Так держи. Сто тридцать пять. До касания меньше полуминуты, — Литвинов снова совмещает тёмную дорожку с кромкой переплёта.

— Федя, твоя очередь, — говорю я в микрофон. — Что готово у кормы?

Из задней части доносится глухой удар и протяжный скрежет. Костенко отвечает только после второго удара; он тянет что-то обеими руками и говорит между рывками.

— Лодка снята с крепления, чехол закрыт, ручной мех внутри, — сообщает Костенко между рывками. — Мешок пристегнул коротким концом к поясу, ремень затянул, два ножа приготовил. Нижний люк ходит лишь наполовину; до касания его не открываю.

— Назначьте, кто примет меня снаружи, — требует он, ударяя ладонью по крышке. — Тимка берёт короткий конец на предплечье: один рывок — линь у него, два — путь чист. Если сигнала нет, я не жду вас в воде по грудь: режу крепление, выталкиваю лодку и выхожу сам. Плавать я не умею, а возле воды работал; за обвод удержусь.

Я принимаю порядок. Тимка подтверждает, что нож получил и верёвку не зажмёт в кулаке. За три вдоха они договариваются: одной рукой Федя держит обвод, второй подаёт мешок; Журавлёв принимает его на левом борту. Я оставляю последнее слово за их руками.

— После воды разберётесь, кто кого толкал. Аркадий, выход.

— Через верх штурманской. Крышка отжата, защёлку держу ладонью, чтобы ударом не захлопнуло. После касания выбрасываю планшет на левую сторону, сам за ним. — Он говорит медленно, сверяя каждое движение с кабиной. — Тетрадь на груди, внутренний карман застёгнут. Если люк поведёт, пойду к тебе наверх. Вниз в носовую часть после воды возвращаться нельзя: там первым прижмёт.

— Правильно. Ты выходишь первым из носа и принимаешь мой страховочный конец у фонаря. Я покидаю кабину после переклички троих.

— Ты покидаешь, когда вода дойдёт до сиденья, — поправляет Литвинов, продолжая держать взгляд на море. — Если нас троих будет слышно, а фонарь заклинит, твоя последняя очередь превратится в последнюю ошибку. Назови себе границу сейчас.

В его просьбе нет красивой заботы о командире. Он снова требует числа, потому что расплывчатое «после всех» нельзя исполнить в тонущей машине.

— До нижней кромки сиденья. Либо крен правее двадцати градусов. Что придёт раньше, то и будет моей командой выйти. Если к тому времени Федя не отзовётся, наружу всё равно выхожу и иду к его люку с воды.

— Вот теперь по линейке, — отвечает Литвинов. — Сто метров. Скорость у нижней черты. Ручку от себя ещё чуть-чуть.

— Отдал.

Указатель скорости дрожит, цифра на нём расплывается от огненных бликов. Я перестаю смотреть. Правое крыло снова просит опоры: ручка делается легче, по ней проходит едва заметный толчок, как предупреждение перед настоящим срывом. Земля левее носа уже не цель, а тёмная черта, над которой висит низкое облако. До неё можно было дотянуть на исправной машине. Эта машина закончила полёт раньше берега.

— Восемьдесят, — говорит Литвинов. — Гребни идут на нас справа. Точка впереди: между двумя светлыми дорожками есть тёмный промежуток. Веди туда. Там волна разошлась после порыва, получишь несколько корпусов ровнее.

Я нахожу промежуток только после его слов. Огонь справа уничтожает ночное зрение, зато Литвинов смотрит вперёд из нижней кабины, прикрывая пламя переплётом. Его тёмная дорожка смещается влево. Я даю педаль и чуть наклоняю машину, не разворачивая её целиком.

— Так?

— Ещё нос на толщину кромки. Хорошо. Держи. Шестьдесят.

Тимка подтверждает, что верхняя установка застопорена, крышка свободна, нож и мешок при нём. После удара он сперва возьмёт Федин линь, затем лодку. Голос у него тише прежнего, зато порядок назван без пропуска.

— Сорок, — Литвинов говорит поверх него. — Не тяни. У тебя хвост уже съедает скорость.

Я чувствую ту же угрозу и всё-таки прибираю ручку. Совсем немного. Ум просчитывает лишние метры до берега, хотя решение уже принято. Самолёт поднимает нос, скорость проседает, правая плоскость вздрагивает сильнее. На миг ручка перестаёт сообщать что-либо, и вместе с этим в кабине становится страшно тихо: даже свист у переплёта меняет тон.

— Отдай! — Голос Литвинова ударяет снизу, низкий и твёрдый. Он уже не считает для меня, он командует пилоту. — Павел, отдай сейчас! Ещё потянешь — ляжем правой раньше хвоста!

Молодая рука сжимает ручку, а память старого инструктора требует последнего подтверждения. Я успеваю заметить, как правый край огненной полосы проваливается относительно горизонта. Вот оно — телесное доказательство, которое Литвинов запретил мне ждать.

Я толкаю ручку вперёд раньше, чем крыло срывается.

— Отдал. Веди дальше.

— Держи это положение. Тридцать. Берег остаётся слева, забудь его. Перед нами одна волна крупнее, за ней провал. Касаться в провале.

— Вижу крупную.

— До неё семь секунд. На пятой довернёшь влево, только носом, без крена. На третьей начнёшь выбирать ручку. Я дам счёт.

Кабина вокруг сужается до его голоса и давления в ладони. Огонь, берег, стук неприбранного предмета за спиной — всё остаётся снаружи. Вода идёт навстречу, большая волна поднимает белую спину. За ней действительно темнее и ровнее.

— Семь, — говорит Литвинов, и я вижу, как он освобождает левую руку от планшета и прячет её под ремень на груди. — Шесть. Пять — нос влево.

Я давлю педаль. Самолёт нехотя поворачивает на несколько градусов, правое крыло остаётся выше гребня.

— Четыре. Ноги в упор. Три — выбирай.

Ручка идёт на себя. Сейчас я беру не высоту и не расстояние, а угол касания. Нос поднимается, море исчезает под приборной доской, и я вижу только верхушки гребней по сторонам.