Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 2)

Прасковья смотрит на него.

— А я у тебя разве просила?

— Не просили.

— Ну и всё, — говорит она.

Старуха приподнимается на печи, придерживая сползающий платок. Тарасов поворачивает к ней голову: прежде она только спрашивала о нём у Прасковьи, а теперь смотрит прямо на него.

— Ты, солдат, живой будь. Вот и вся плата.

Колька стоит в углу и держится за косяк, и Тарасов видит, что мальчишка вот-вот заревёт, и потому говорит нарочито грубовато:

— Ну, ты. Скобу-то не трогай пока, я её на честном слове прикрутил. Пусть мать гвоздь найдёт, я показал, куда бить.

— Найду, — говорит Колька. — Я сам забью.

— Сам — не надо. Молоток тяжёлый.

— А я двумя руками.

Уже во дворе, когда его усаживают в сани и накрывают чем-то, Прасковья выходит без платка, в одной кофте, и суёт ему свёрток.

— Что это?

— Картошка варёная. А полотенце с колена пока не снимай.

— Я полотенце верну, оно ваше.

— Оно у тебя на колене, — говорит она. — Куда я его теперь? Бери, у меня есть ещё одно.

Сани трогаются.

Тарасов оборачивается.

Он видит их троих в воротах: женщину в кофте, мальчишку в огромной шапке и старуху, которая всё-таки выбралась на крыльцо и стоит, держась за дверь.

Он поднимает руку.

И до самого поворота, пока деревня не скрывается за увалом, он сидит боком в санях и смотрит назад, хотя уже давно ничего не видно, кроме печных труб и дыма над ними.

— Замёрзнешь, — говорит ему сержант. — Ложись нормально.

— Сейчас, — говорит Тарасов.

Донесение о Тарасове мне приносят в третьем часу дня.

Я в это время на стоянке, с Плешаковым, и мы с ним обсуждаем совершенно другое — моторы, которые должны прийти и которые опять задерживаются.

Прибегает связной.

— Товарищ подполковник! Из поисковой!

Я разворачиваю.

«Стрелок Тарасов Г. Т. обнаружен в деревне Заречье, находится в доме местных жителей, состояние удовлетворительное, транспортабелен. Эвакуация задерживается по состоянию дороги».

Я читаю это дважды.

Потом отдаю листок Плешакову, потому что мне нужно секунду постоять и ничего не делать.

Плешаков читает и молча возвращает.

— Живой, — говорит он.

— Живой.

— Ну и слава богу, — говорит Плешаков и, помолчав, добавляет своё, техническое: — А я говорил, что у них люк изнутри тугой.

Я иду в казарму сам.

Это, вообще говоря, не моё дело. Есть старшина, есть командир эскадрильи, у меня в полку триста человек, и если командир полка будет лично носить каждую хорошую новость, он не будет делать ничего другого.

Я иду сам.

Потому что за последние сутки я двенадцать раз проходил мимо той койки и видел на ней вещмешок.

В казарме человек десять. Кто спит, кто сидит.

— Тарасов нашёлся, — говорю я с порога. — Живой, в деревне, у людей. Привезут, как сани пройдут.

Секунду тихо.

Потом начинается то, что в книгах называется ликованием, а на деле выглядит как беспорядочный шум: кто-то вскакивает, кто-то бьёт кулаком по нарам, Бойко, который лежал лицом к стене, садится и говорит: «Я же говорил!» — хотя он ничего такого не говорил, он вчера молчал весь день.

Старшина поворачивается к его койке и начинает поправлять одеяло, которое и так лежит ровно.

Про лошадь я узнаю через два дня, когда Тарасова уже привезли, осмотрели и уложили.

Он лежит в медпункте с ногой на валике, и у него вид человека, которому очень неловко лежать.

— Товарищ подполковник, — говорит он, увидев меня. — Разрешите обратиться.

— Обращайся.

— Мне бы... — Он мнётся. — Там семья. Которые меня.

— Записал фамилию?

— Записал. Прасковья Ильинична Кузнецова, деревня Заречье, второй дом от края, где труба целая.

Я достаю блокнот и записываю.

— Дальше.

— Товарищ подполковник, у них лошадь взяли.

— Кто взял?

— Не знаю. В январе. Для перевозки. Бумажку дали, обещали вернуть.

Он рассказывает мне про воду, про полверсты, про коромысло и про то, что свекровь не встаёт, а мальчишке восемь лет.

Рассказывает сбивчиво и с той настойчивостью, с какой человек говорит о вещи, которая мучила его двое суток.

Я слушаю и чувствую в себе очень простое и очень нехорошее движение.

Мне хочется взять машину, поехать туда, где стоит эта лошадь, и забрать её.

Я подполковник, командир полка, у меня в подчинении триста человек, и, если я захочу, я найду эту лошадь за полдня и привезу её в Заречье, и Прасковья Ильинична будет плакать и благодарить, и Тарасов будет смотреть на меня как на бога.

И это будет ровно то, чего делать нельзя.

Потому что лошадь эта сейчас где-то работает. Возит снаряды, или раненых, или хлеб. И, если я приеду и заберу её властью подполковника, я заберу её у какого-то другого человека, которому она нужна не меньше, а может быть, и больше. И тот человек будет стоять и смотреть, как у него забирают лошадь, потому что приехал кто-то старше званием.

Я эту механику знаю наизусть. Я тридцать лет смотрел, как она работает, — только там она работала с фондами, вагонами и людьми, а суть была та же самая.

— Слушай сюда, — говорю я Тарасову. — Я этим займусь.