Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 9 (страница 6)

— Сегодня нельзя. Внизу настил подмыло и есть ямы под водой. Мой сапёр отметил один проход, по нему пойдут двое и посмотрят.

— Двое — это не хозяева, — сказала она. — Двое мне скажут «залило» и уйдут.

— Двое вам скажут, где можно ставить ногу, — сказал я. — А в погреб вы полезете сами, завтра, и я вам дам людей и доски.

— Доски, — повторила она. — Доски у Игната в сарае. Я знаю, у него тёсу полно, он на гроб копил.

Игнат, стоявший рядом, вскинулся:

— Я не на гроб! Я на пол!

— Игнат Прохорович, — сказал я. — Тёс нужен на спуски. Три-четыре доски, чтоб класть через размытое. Мы вернём.

— Да берите, — сказал он сердито. — Что я, не понимаю. Только не всё берите, там половина короткая.

Мельникова я отправил вниз, к деревне, — не восстанавливать, а посмотреть, что можно открыть сегодня.

— К темноте вернись и скажи: какие дворы можно пускать по доскам, какие нельзя, и где колодцы.

— Колодцы зачем?

— Затем, что через день они начнут пить из своих колодцев, а туда влилась вся низина вместе с нашими окопами и тем, что в них было.

Он ушёл и вернулся к вечеру, доложив: восемь дворов можно открывать хоть сейчас, девять — только после того, как сойдёт, остальные посередине; два колодца надо закрыть и написать; и под мостком у кузницы вымыло яму, и туда уже чуть не свалилась чужая корова.

Седов пришёл ко мне в сумерках.

Он пришёл не один — с ним были двое его бойцов, и он нарочно остановился там, где стояли мои, у костра, у повозок.

— Гринёв. Про ночное наблюдение надо решить. Я гребень держу, но у меня людей на две смены, а не на три.

Я мог решить это с ним вдвоём, отойдя.

— Подожди, — сказал я. — Сначала другое.

Я повернулся к своим — к тем, кто сидел у костра и сушил портянки, — и сказал громко, так, чтобы слышали все:

— Пока мы ковырялись у шлюза, по канаве шли немцы. Они шли нам в спину: к Акиму, к Игнату Прохоровичу, к Рябцеву — ко всем, кто стоял лицом к железу. Их встретил взвод младшего лейтенанта Седова и не пропустил. И не пошёл за ними в лес, хотя очень хотелось, потому что за спиной была наша работа.

Стало тихо. Кто-то из сапёров сказал: «Вон как».

Седов стоял и смотрел в костёр, и лицо у него было такое, будто ему неловко и одновременно очень нужно, чтобы это было сказано.

— Ну ладно, — сказал он наконец. — Наблюдение-то как делим?

Мы разделили: его люди берут гребень и канаву до двух часов, мои — от двух до рассвета, стык у старой сосны, пароль общий, связь через Осипова.

— И вот ещё, — сказал Седов, уже уходя. — Ты, когда будешь писать своё донесение...

— Напишу как было, — сказал я.

— Я не про это, — сказал он с досадой. — Я про то, что вы пруд спустили. Ты напиши, сколько это заняло. Часы напиши. А то наверху решат, что это делается по щелчку, и в следующий раз дадут на такое сорок минут.

Это было умно, и я потом действительно так и написал.

Ночью мы сушились.

В деревню на ночлег не пошли: восемь дворов Мельников открыл, но туда мы пустили жителей, стариков и санитарную повозку, а взвод остался наверху, в сараях у гребня и в двух блиндажах.

Мокрое разложили по трём местам, чтоб не сушить всё в одной куче над одним костром: инструмент — отдельно, у сапёров, обувь — отдельно, одежду — в сарае у печки-времянки.

Ковригин ходил и смотрел ноги. Акима, которого мы пустили греться первым, он осмотрел, переодел в сухое и уложил под две шинели.

Рябцев проспал не два часа, а четыре, потому что его никто не разбудил, и я никого за это не наказал.

Проснулся он сам, вылез, поел холодной каши стоя, и сел с картой к фонарю.

Я подсел рядом.

Он развернул кальку, разгладил ладонью — она уже подсохла и коробилась, — и долго молчал, водя пальцем по значкам.

— Товарищ младший лейтенант, — сказал он наконец. — Я вам вот что скажу. Кто это чертил, тот был инженер. Хороший.

— Почему? — Я придвинул камень к загибавшемуся углу кальки.

— Потому что он привязку сделал не к дороге, а к трём точкам на местности, — Рябцев показал: — вот тут, вот и вот. Дорогу разбить могут, а эти три никуда не денутся. Я по ним смогу проверить, врёт она или нет.

— Когда?

— Не завтра, — сказал он. — Завтра я жителей поведу по доскам и буду смотреть, где у них под порогом пустота.

Он свернул кальку, убрал её в цилиндр, завинтил крышку и положил рядом с собой, к стене.

— А потом, — сказал он, — возьмём один квадрат. Самый край. И пойдём проверять. И если она честная — у нас будет большое дело.

Внизу, в темноте, слышно было, как всё ещё идёт вода по старому руслу — ровно, устало, без прежней злости.

Глава 3

Вода ушла за ночь, но ушла не вся и не везде.

Улица стояла серая, в лужах с ледяной коркой по краям, и по ней тянулись длинные наносы прошлогодней соломы, щепы и чёрного ила; там, где вчера ещё шёл поток, грунт вылизало до глины, и колея исчезла, как будто её и не было никогда. У четвёртого двора лежала на боку бочка, принесённая невесть откуда. Пахло не весной, а погребом — сырым, холодным, земляным, и этот запах шёл от всей деревни сразу.

Жители пришли с высоты в девятом часу, когда солнце поднялось и по улице потянул ветер.

Они шли не толпой. Они шли так, как ходят люди, которым нужно как можно скорее попасть каждый в своё, и растягивались по мере приближения, и уже с полдороги каждый смотрел только на свою крышу.

Рябцев стоял на въезде, в раскисших валенках поверх обмоток, серый лицом, и держал в руке связку колышков с обрывками белой тряпки. Он поспал после шлюза четыре часа, но после воды и работы в низине этого было мало.

— Костя, — сказал я. — Ты как?

— Нормально, — сказал он и зевнул так, что у него хрустнула челюсть. — Товарищ младший лейтенант, я их сейчас всех пропущу, а вы мне потом дайте два часа полежать. Где угодно, хоть в сарае.

— Дам четыре.

— Двух хватит.

Он прошёл по улице первым, и шёл он совсем не так, как ходят по улице: медленно, наступая сначала на носок, и через каждые десять шагов пробовал землю палкой. У колодца он остановился надолго. Потом свернул к третьему дому и встал перед крыльцом.

Крыльцо было целое. Сверху — доска к доске, ступени как ступени, ещё и вымыты водой добела.

Рябцев ткнул в него палкой, послушал, сошёл вбок, присел и заглянул под настил снизу.

— Вот, — сказал он мне через плечо. — Полюбуйтесь.

Под крыльцом не было ничего. Землю из-под него вымыло начисто, ступени висели на двух гнилых пасынках, и между нижней доской и грунтом уходила вглубь чёрная промоина ладони в три.

— Оно же стоит, — сказал Мельников.

— Стоит, пока на него не встанут двое, — сказал Рябцев. — Баба с мешком встанет — сложится. — Он воткнул колышек с тряпкой прямо перед ступенями, наискось, чтобы нельзя было пройти, не задев. — Хозяин кто?

— Ковалёвы, — сказал кто-то из жителей. — Они с ребятишками.

— Передайте им и у калитки дождитесь: в дом сегодня не с этой стороны. С огорода зайдут, у них там вторая дверь.

Житель остался у тропы, дожидаясь хозяев; Рябцев пошёл дальше.

Он шёл дальше и втыкал колышки, и я с двумя бойцами шёл следом и клал доски — не мостил всю улицу, а делал проход к каждой двери по отдельности, потому что общей дороги тут сейчас не было, а было двадцать восемь разных задач по числу дворов.