Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 7 (страница 2)

— Не закрывай, — сказал я.

— Товарищ Гринёв, время же.

— Время. И у меня будет к рассвету тридцать девять ходячих и один хромой. Мне такая арифметика не нужна. Хвостов, у кого сегодня оказались с запасом?

Хвостов подумал.

— У Прокудина болтались, он смолчал, я видел, как он второй портянкой добирал.

— Зови.

Прокудина привели сонного. Он поменялся, поворчал, ушёл в своих, а последний надел его прежние и встал, и лицо у него было такое, будто ему выдали не сапоги, а отпуск.

— Ершов, — сказал я. — Проставь время.

— Ноль часов пятьдесят две, — сказал он, глядя на свои часы, и вывел цифры очень аккуратно. Потом посмотрел на исписанный лист, на пустой угол склада, где два часа назад высился штабель, и сказал неожиданно: — Их же теперь не вернуть.

— Кого?

— Сапоги. Теперь они на ногах. Их со склада уже не заберёшь.

— В этом и был смысл, — сказал я.

Он кивнул, дунул на чернила и начал собирать бумаги. Я подумал, что из него, пожалуй, выйдет толк: он первый раз в жизни обрадовался тому, что склад пустой.

— Хвостов, — сказал я. — Всё. Иди ешь и спать.

— Мне ещё шило прибрать.

— Шило прибери и иди.

Он прибрал шило и пошёл, а я остался на минуту один в пустой избе, где пахло кожей, дёгтем и мокрой шерстью, и подумал, что вот это и есть выигранное дело: не арестованный капитан, не найденный в мельнице грузовик, а сорок пар на сорока людях и время, проставленное карандашом.

Потом дверь открылась, и вошёл Баранов.

Он вошёл так, как всегда входил, — без стука, бесшумно и сразу оказавшись в середине комнаты, будто был тут всё время.

— Зорина увозят через полчаса, — сказал он. — Лавров зовёт тебя послушать. Он говорит.

— Кто говорит?

— Зорин говорит. — Баранов сел на лавку, вытянул ноги. — Весь вечер отпирался, а как машину подали — заговорил.

Я снял с гвоздя шинель. Баранов едва успел вытянуть ноги и уже поднялся следом: сидеть было некогда.

В штабной избе было накурено, и от этого дыма у меня сразу заслезились глаза после мороза. Лавров сидел за столом в расстёгнутой шинели, и вид у него был не следовательский, а усталый. Зорин стоял. Ему не предложили сесть, и он стоял очень прямо, держа руки за спиной, будто это была его собственная идея.

— Повторите при Гринёве, — сказал Лавров.

— Я не буду повторять при Гринёве, — сказал Зорин.

Лавров придвинул к себе лист.

— Тогда не повторяйте. Машина через полчаса.

Зорин помолчал. Он был немолодой человек с хорошим, ровным лицом, из тех, кого начальство любит за то, что при них всё выглядит в порядке.

— Мельничный староста, — сказал он наконец. — Через него шло. Не через меня.

— Как шло?

— Ему приносили. Он клал в условленное место. Знак — кусок мешковины на верхнем окне мельницы. Если мешковина висит, значит, можно подходить.

Баранов, стоявший у печи, вынул из кармана записную книжку Крамера и, не торопясь, перелистал. Нашёл. Повернул страницу к свету.

— Тут есть, — сказал он. — Отметка на полях против трёх дат. Значок вроде квадратика с чёрточкой. Я думал, номер склада.

— Это оно, — сказал Зорин.

— Может, оно, — сказал Баранов. — Проверять буду я, а не вы.

Зорин слегка повернул голову к Лаврову.

— Товарищ майор. Если я даю такое, разве нельзя задержать отправку до выяснения? Я мог бы быть полезен здесь.

Вот оно. Я стоял и смотрел, как человек кладёт на стол одну настоящую вещь и сразу пытается купить на неё что-то, чего ему не дадут.

— Нет, — сказал Лавров. — Отправку не задержу и должности не верну. Если ваши сведения подтвердятся, это учтут. Если не подтвердятся, это тоже учтут.

Зорин чуть побледнел и заговорил быстрее. Он начал называть фамилии. Одну, вторую, третью — интендантские, тыловые, знакомые и незнакомые, и по тому, как он их выговаривал, я понял, что половину он просто вспоминает, чтобы не остаться один.

Лавров записывал молча. Потом положил карандаш.

— Мешковина на окне и место передачи — это проверяемо, — сказал он. — Фамилии без обстоятельств — это не проверяемо. Что вы можете сказать про Севрюгина, кроме того, что он вам не нравился?

Зорин молчал.

— Обстоятельств не назвал, — сказал Лавров, записывая. — Так и запишем.

Лавров позвал караульных из сеней. Один встал у двери, второй подошёл к Зорину. Уже на выходе, когда ему велели взять шапку, Зорин обернулся ко мне. Не со злобой, а с каким-то вялым любопытством.

— Это ведь вы сапог разрезали, — сказал он.

— Я.

— Вам-то зачем?

— Затем, что в нём картон, — сказал я. — А идти по льду.

Он подумал и кивнул, как будто я сказал что-то занятное, но не имеющее к нему касательства, и вышел.

Баранов вышел следом за мной на крыльцо. Мороз после избы взял сразу, и я почувствовал, что шинель на спине отсырела и теперь схватывается коркой.

— Мешковину проверю сам, — сказал Баранов. — Ершову скажу, чтобы отложил бумаги по маршрутам, отдельно от общего. Только пусть отложит и спит, а не сидит над ними до утра. Он мальчишка, у него глаза уже красные.

— Так и скажи, — согласился я.

— А ты не суйся. — Он посмотрел на меня искоса. — Я тебя знаю. У тебя лицо сейчас такое, будто ты прикидываешь сходить к мельнице до рассвета.

Я и правда прикидывал. Три секунды, не больше. Мельница была в четырёх километрах, до выхода оставалось меньше трёх часов, и очень хотелось дожать то, что уже начало поддаваться.

— Не пойду, — сказал я.

— Почему?

— Потому что в шесть тридцать лёд, — сказал я. — И потому что если я ночью уйду за старостой, то на лёд поведёт кто-то другой, а другой не слышал Колесника. Мне ещё у него уточнить надо, он ждёт.

Баранов помолчал.

— Правильный ответ, — сказал он. — Редко его слышу.

— Ещё одну вещь забери с собой. — Я застегнул воротник. — Старый путь подвоза шёл мимо мельницы. Если там висела мешковина, значит, наши обозы шли под наблюдением. Это надо сказать снабжению, чтобы они маршрут перебрали. Не завтра, а сейчас.

— Скажу Лаврову. Он скажет кому надо.

Он ушёл в темноту, и я снова остался один, и опять на несколько секунд почувствовал тот особый соблазн, который на войне хуже трусости: желание сделать всё самому. Оно подаётся под видом ответственности, а на деле это просто неумение отпустить.

Я отпустил и пошёл к Агафье.