Сергей Сорокин – Битва за Москву 1941 - 2 (страница 8)

Считал я так.

Сутки, может, полтора — это слова связного, который прикидывал по себе. Отнимаю четверть на его оптимизм: восемнадцать часов. Из восемнадцати часов вычитаю то, что уже съедено докладом и дорогой, — сейчас без четверти десять. Значит, к четырём утра всё должно стоять. И это ещё если он придёт под утро, а не в темноте, — а немец в темноте лезть не любит, значит, скорее всего, на рассвете. На рассвете, часов в семь. Двадцать один час.

Двадцать один час, двадцать два человека. Из них четверых я сразу отдам на ложный участок. Значит, восемнадцать на землю. Из восемнадцати шестеро сегодня ночью не спали и утром дрались — этих я обязан положить, иначе к ночи они у меня начнут ронять лопаты себе на ноги.

Итого на работу здесь и сейчас — двенадцать человек.

Двенадцать человек, полтораста метров профиля, двадцать один час.

Сходится впритык. А впритык — это значит не сходится, потому что впритык не бывает: обязательно кто-нибудь сломает черенок, или хлынет дождь, или прилетит одиночная мина и все на сорок минут лягут.

Я шёл и понимал очень простую и очень поганую вещь: у меня нет ни одного лишнего часа, и первый же час, который я потрачу не на дело, будет украден у людей, которые полезут в эти щели завтра утром.

С этим ощущением я и пришёл на фланг.

Народу там уже прибавилось. Дьячков привёл своё отделение и стоял в стороне, разговаривая с Опариным, — они, оказывается, оба прошли Финскую войну и уважают друг друга ровно настолько, чтоб не спорить при людях. Промоина была всё та же, в стреляных гильзах, растоптанная. Гнутов уже успел кому-то рассказать про Терентьева, и я это понял по тому, как на меня посмотрели трое незнакомых — с любопытством, чуть насмешливо, будто ждали, что я и сейчас начну командовать невидимым взводом.

И четверо новеньких стояли особняком, кучкой, — так всегда стоят люди, которых притащили в чужое отделение из разбитого своего. Рядом с ними был Хвостов: уже знакомый, с перевязанной спиной, он показывал одному, как держать лопату, чтобы не сбить ладони в первый же час. Один новенький переминался с ноги на ногу, другой смотрел в землю, третий украдкой поглядывал на промоину, будто прикидывал, стоит ли доверять этому месту.

— Здорово, — сказал я им, подходя ближе. — Гринёв. Я тут на этот фланг старший до конца работ. Аким, эти четверо с тобой?

— Со мной, пока не разбегутся, — сказал Хвостов. — А про тебя им уже рассказали, будто ты немца голосом отогнал.

— Отогнал его Ковалёв с бугра восемью патронами и Сажин с левого края. Голосом я только помогал.

Хвостов хмыкнул своим привычным, оценивающим хмыком — как мужик, который щупает доску перед покупкой и ищет трещину.

— Вечером ты мне понадобишься, — сказал я. — Будет работа по твоей плотницкой части, и работа дурацкая. Заранее предупреждаю: будешь ругаться.

— Я и так ругаюсь, — сказал Хвостов. — Мне не привыкать.

Глава 4. Химический карандаш

Дальше пошло то, за что я эти часы, пожалуй, буду помнить дольше, чем утренний бой.

Я собрал всех и сказал главное — вслух, чтоб не пересказывали друг другу криво.

— Слушать всем! Сержант отдал этот фланг мне до конца работ. Значит, спрашивать будут с меня, а орать на вас буду я. Теперь по делу. Немец придёт сюда снова. Не «может быть», а придёт. Срок — сутки, может, полтора, а по-моему, меньше, потому что он утром разглядел всё, что хотел. Скорее всего — завтра на рассвете.

Стало тихо. Хорошо стало тихо — не испуганно, а внимательно. Кто-то из дьячковских переступил с ноги на ногу, звякнула лопата, задетая сапогом, и все обернулись на этот звук, будто он был чем-то важным, и снова замолчали.

— И вот ещё что, — сказал я. — Пока вы тут будете рубеж держать, кто-то за нами будет глядеть с той стороны. Утром он приходил не просто пострелять. Он пришёл посмотреть, где у нас пусто, а где густо. И запомнил. Значит, весь остаток дня мы живём так, будто на нас смотрят в оптику, — потому что, скорее всего, так и есть.

— А чего это спать посреди дня? — сказал кто-то из дьячковских, невысокий, с обветренным лицом, и в голосе у него было не столько сомнение, сколько обида, будто его хотели обмануть.

— Того, что смены будут по кругу, треть работает, треть спит, треть смотрит на перелесок, — сказал я. — А теперь слушайте главное: смотреть на перелесок — это не глядеть в пространство. Это искать человека, который прячется так, чтоб его не нашли. Он там есть, я почти уверен. И я хочу, чтоб его нашёл кто-то из вас, а не он нас.

Ковалёв, до этого молча растиравший пальцы, поднял голову.

— С чего ты взял, что он там есть?

— С того, — сказал я, — что утром, когда он бил, серии ложились кучно, будто он видел, куда бить, а не пристреливался вслепую. Пристрелка идёт с недолётом, потом с перелётом, потом в вилку. А тут сразу легло по нашей яме, с первого раза. Так бьют, когда есть глаза на месте, которые говорят пушке, куда класть.

Опарин прищурился, поглядел на дальний лес, будто хотел разглядеть человека прямо отсюда.

— И где он, по-твоему?

— Если бы я знал где, я бы туда уже сходил, — сказал я. — Но у меня есть с чего начать. Слушайте. Наблюдатель на такую дистанцию садится не абы куда. Ему нужно три вещи: видеть нас, самому быть невидимым и иметь путь назад, если что. Значит, ищем не бугор — бугор виден всем. Ищем что-то невзрачное, откуда видно наше поле, но само оно с нашей стороны кажется пустым местом, мимо которого глаз проезжает. Кочка с кустом. Стог. Воронка старая. Завал.

Расписать очередь оказалось не так просто, как казалось. Двадцать двух человек в голове не удержать, а мне ещё о немце думать. Я полез за пазуху, достал полевую книжку и огрызок химического карандаша, кликнул Гнутова за фанеркой и колышком и расписал смены на листке коротко, без затей: кто когда спит, кто копает, кто смотрит. Вбил колышек у тропы, придавил листок сверху.

— Вот, — сказал я. — Наш начальник. Кто хочет знать, когда спать, — идёт и читает. Кто со мной не согласен — говорит мне лично. А теперь слушайте про третье дело, самое важное на сегодня.

Народ подтянулся ближе.

— Каждый, кто сейчас смотрит в сторону перелеска, — сказал я, — смотрит не вообще, а по секторам. Я разобью линию на пять кусков, за каждым — свой человек, и он глядит в свой кусок весь час смены, а не по всему полю сразу, потому что по всему полю глаз устаёт и ничего не видит. И ещё: не ищите человека. Ищите то, чего вчера не было. Ветку не в ту сторону. Куст, который чуть гуще соседних. Земля посвежее там, где утром её не было. Блеск — самое последнее, блеск он от вас прячет в первую очередь, а вот тень под кустом, которая не там, где ей положено по солнцу, — этого он спрятать не может.

— А если увижу? — спросил Дьячков, прищурившись, и в голосе у него была не тревога, а азарт, будто ему предложили игру.

— Не стрелять сразу, — сказал я. — Позвать меня тихо. Одна пуля мимо — и он снялся и сел в другом месте, а мы снова слепые. Мне нужно, чтобы он остался на месте до темноты, пока я не решу, что с ним делать.

Работа пошла в две стороны сразу: одни рыли, другие глядели. И вот тут началось самое интересное.

Часа через полтора подошёл Хвостов, воткнул лопату в мокрую землю и остановился рядом со мной, не говоря ни слова, просто глядя туда же, куда смотрел я.

— Вон там, — сказал он наконец, коротко ткнув подбородком.

— Где?

— Стог. Тот, что у края, растащенный. Утром был выше.

Я поглядел. Стог как стог, серый, осевший, ничем не выделялся среди прочих остатков сена, разбросанных по краю поля ещё с уборки.

— С чего решил?

— Я стога всю жизнь ставил, — сказал Хвостов, и в голосе у него не было ни капли сомнения, только усталая уверенность мастера. — Стог от ветра садится ровно, со всех сторон одинаково. А этот с одного боку просел больше, будто в него кто-то залез и там сидит, а сено сверху на себя натянул.

Я стоял и смотрел на этот стог долгую минуту, и внутри у меня медленно, по кусочкам, складывалось то самое чувство, которое я помнил из другой жизни, из других полей: когда пейзаж вдруг перестаёт быть просто пейзажем и в нём проступает человек, спрятанный так хорошо, что его видно только тому, кто знает, как выглядит настоящий, нетронутый стог.

— Дьячков, — тихо позвал я, не оборачиваясь. — Тихо подойди. Не беги.

Дьячков подошёл, поглядел, куда я показываю, и хмыкнул.

— Стог как стог.

— Хвостов говорит, просел не так.

— А Хвостов у нас теперь по стогам, — сказал Дьячков, но без насмешки, скорее уважительно, и снова поглядел уже внимательнее, сощурившись.

— Есть у тебя чем плюнуть далеко? — спросил я.

— В смысле?

— В смысле, у тебя оптика есть какая или бинокль трофейный, — сказал я. — Нет? Тогда будем на глаз.

Мы сменялись у этой точки по очереди, не показывая виду, что смотрим именно туда, потому что если он в стоге и у него есть чем глядеть в нашу сторону, он тоже наблюдает, кто на что смотрит, и любой слишком долгий взгляд в одну точку выдаст, что его заметили.

К четырём часам Опарин, отойдя якобы за инструментом, тоже прошёл мимо этой точки боком, не глядя прямо, а потом сказал мне тихо, вернувшись:

— Дымом пахнуло. Слабо, но пахнуло.

— От стога?

— Оттуда. Он там, видать, погреться решил, дурак, и потянул чем-то через солому.

Вот это меня и убедило окончательно. Стог не курит сам по себе.