Сергей Сорокин – Битва за Москву 1941 - 2 (страница 3)

Их копали в сентябре, в тепле, штыковой лопатой на глубину около метра, вкруговую, без всякого расчёта на то, что кто-то будет тут воевать уже в октябре. За несколько дождливых недель стенки оплыли, сырость размыла края, бруствер осел и рассыпался. Человек, сидящий в такой яме, укрыт по пояс. Всего по пояс. И — самое главное, и это я увидел сразу, лёжа, потому что упал на живот в первую же секунду, обдирая ладони о тяжёлые комья, — бруствер у них насыпан на запад.

На запад. Как положено. Как было правильно в сентябре.

А немец шёл не с запада. Немец шёл вдоль фланга, слева-сбоку, от перелеска наискось, и в этом положении наш собственный бруствер укрывал наших людей от пустого поля, а с боку они были голые, как на ладони.

Сажин лежал за своей ямой снаружи, на земле, — сам сообразил, что в яме хуже.

— Гринёв! — заорал он. — Гринёв, там слева шевелятся!

— Знаю! — заорал я. — Где Стеблов?!

— Тут я, — сказал Стеблов совершенно спокойно откуда-то из-под левого взлобка, и я его увидел: он лежал в мелкой ложбинке, в стороне от ям, на правом боку, винтовку положил на кочку, левую руку держал прижатой к себе, а работал правой. — Я двоих видел. По кустам идут.

— Сколько всего?

— Не считал.

— Считай, — сказал я. — С этой минуты твоя работа — считать. Ты у меня глаза.

Я приподнял голову на ладонь и посмотрел.

От кромки перелеска, редкими короткими перебежками, шли люди. Не толпой — грамотно, по двое-трое, накатом: пара встала, дала, вторая пробежала, легла. Классика, которую я в своей жизни видел столько раз, что могу под неё уснуть. Их было — я насчитал за три секунды одиннадцать, значит, реально человек двадцать, потому что видно всегда половину.

А за ними, у самой кромки, между стволами, стоял он.

Серая коробка, скошенная морда, открытый верх. Полугусеничный. Стоял на кромке, не выходя на открытое, и водил стволом вдоль нашего края.

Вот же ты, подумал я. Вытащили. Отмыли, подкрутили, дали ходу — и привели ровно туда, где у нас пусто.

И меня в эту секунду взяло не страхом. Меня взяло стыдом — таким конкретным, горячим стыдом за работу, какого я не испытывал, наверное, лет пятнадцать. Ты, братец, слышал этот мотор три ночи назад. Ты его правильно разобрал по звуку. И ты сделал из правильного разбора вывод «не моё дело». Вот тебе теперь твоё дело, оно приехало.

Стыд я отложил в сторону, потому что на позиции от него никакого проку. Достану вечером, разгляжу.

— Слушать всем! Из ям вон! — заорал я, перекрывая мотор и стрельбу.

— Чего?! — заорал Сажин.

— Из ям вон! — повторил я. — Ямы наши брустверами на запад, а он идёт с левой руки! Вы в них не укрыты, вы в них выставлены!

— Так яма же!

— Яма, в которой тебя видно с боку, — не яма, а мишень с подставкой! — заорал я. — Ковалёв! Гнутов! Ко мне!

Они приползли — оба, целые, Гнутов волок термос, потому что бросить казённое имущество ему в голову не пришло даже под огнём, и грязь на его локтях была уже по самые рукава, будто он всю дорогу полз, а не бежал.

Глава 2. Я читал землю

Я лежал на животе и в эти двадцать секунд делал то, ради чего, наверное, меня сюда и закинуло.

Я читал землю.

Ровное место — глазу приятно, а телу вредно. Глаз ищет ровное, потому что на ровном удобно копать, ставить, ходить. Тело хочет неровности: складку, промоину, взлобок, борозду, канаву, ямку от вывернутого пня. Всё, что даёт хоть ладонь превышения между тобой и стрелком, — твоё.

И вот я лежал, щёкой в мокрой траве, чувствуя, как холод земли забирается под воротник, и видел этот участок так, как его никто в роте не видел два месяца: не как «плохое место для окопов», а как готовый, уже вырытый природой рубеж, только вырытый не по-нашему.

Промоина. Она шла наискось вдоль фланга — старая, весенняя, метров на тридцать, глубиной в полколена, а местами по колено. По здешним понятиям — овражек, помеха, обходить. По моим — траншея. Гнилая, мелкая, но идущая ровно поперёк того направления, откуда сейчас лезли. То есть развёрнутая правильно — в отличие от наших ям.

Взлобок с сухим быльём — слева, шагов сорок. Он давал полтора-два штыка превышения над подходом от перелеска, и с него простреливалось всё, по чему сейчас ползли эти двойки.

И третье, что я увидел и что мне понравилось больше всего: между промоиной и взлобком лежало голое, вылизанное ветром пространство шагов в шестьдесят. Через него они должны были пройти обязательно, потому что иначе им пришлось бы забирать далеко влево, под открытое поле.

— Так, — сказал я. — Всем — из ям в промоину. Ту, что наискось идёт, вон, где былье жёлтое. Ползком, на локтях, по одному. Сажин — первый.

— Гринёв, там же мелко!

— Там мелко, но там ты боком к ним, а не грудью, и там край земляной, а не осыпавшийся! — крикнул я. — Сажин, пошёл! Не думай, ползи, думать буду я, у меня это лучше выходит!

Он пополз, вжимаясь в землю, разбрасывая перед собой руки, — ругаясь так, что мне на секунду стало легче на душе, потому что человек, который ругается, не паникует. Каждое слово у него вылетало вместе с паром изо рта, коротко, зло, в такт движению локтей.

— Ковалёв, — сказал я. — Ты пойдёшь на взлобок. Вон тот, с быльём. Один. Заляжешь за гребнем — не на гребне, слышишь, не на гребне, а за ним, и стрелять будешь, чуть подавшись вправо, из-за края, а не сверху. Твоё дело — бить по тем, кто побежит через голое место. Не спеша. По одному.

— А если полезут на меня? — спросил Ковалёв, и рыжие брови у него сошлись к переносице.

— Тогда ты орёшь, и мы тебя выручаем, — сказал я. — Ковалёв, ты у меня там один, я знаю, что это скотство. Но если ты сядешь туда, они через открытое не побегут, а если побегут — ты им это место закроешь. Возьмёшь?

Он посмотрел на этот взлобок долгим тяжёлым взглядом. Ползти было шагов сорок под огнём.

— Возьму, — сказал он. — Патронов дай.

Ему сунули две обоймы, и он спрятал их в кулак, будто боялся уронить в грязь. Он уполз, и полз он красиво — я даже залюбовался, — по-крестьянски, тяжело, но низко, вжимаясь в каждую борозду, локти работали враскачку, шинель на спине то и дело топорщилась горбом, когда он подтягивал ноги.

— Гнутов, — сказал я.

— Тут!

— Ты со мной, в промоине, правый край. Ты у нас самый громкий. Твоя задача — быть громким.

— Как это? — Он даже привстал на локте от удивления, забыв пригнуться.

— А вот так. — Я привстал на локте сам, показывая. — Слушай сюда, дело важное. Их там человек двадцать. Нас шестеро. Если они посчитают нас по голосам и поймут, что нас шестеро, — они встанут и пойдут в рост, и всё, и мы кончились. А если они будут думать, что нас тут взвод, — они будут идти осторожно, по двойкам, и потратят на нас двадцать минут.

— Так я один за взвод не наору.

— Ты не ори, — сказал я. — Ты командуй.

— Кем?! — Гнутов оглянулся, будто искал за спиной невидимых бойцов.

— Никем, — сказал я. — Голосом. Ты будешь кричать команды влево и вправо, будто у тебя там люди. Кричи разное: «третье отделение, левее!», «пулемёт, не спеши!», «Семёнов, подсумок!». Понял? Главное — имена. Имён побольше, разных, и разными голосами, если сможешь.

Гнутов посмотрел на меня, и глаза у него сделались круглые и счастливые, будто ему только что подарили самую лучшую игрушку на свете.

— Гринёв, — сказал он с восторгом, — так это ж враньё.

— Это, Федя, не враньё, — сказал я. — Враньё — это когда ты своим врёшь. А когда ты им — это военная хитрость, за неё ордена дают.

— Ордена?

— Ну, или кашу.

— Кашу тоже хорошо, — сказал он и заорал в белый свет, привстав на локте, срывая голос с первого же слова: — Втор-рое отделение! Левее принять! Кузьмин, куда прёшь!

Получилось у него сразу и хорошо, потому что Гнутов и без немцев весь день орал имена, а тут ему разрешили. Он вошёл во вкус к третьей минуте: у него на фланге завёлся не только Кузьмин, но и какой-то Терентьев, которому он обещал по шее, и голос его метался от команды к команде, то грозный, то насмешливый, будто он и правда управлял невидимым взводом.

Дальше пошла работа.

В самой работе ничего красивого не было — красивое в бою придумывают потом, за столом.

Мы легли в промоину — шестеро, вдоль, с интервалом в пять-шесть шагов, локоть к локтю с землёй, — и стали работать по перебежкам. Правило я дал одно и повторял его каждые полминуты, пока не охрип: не бей по бегущему, бей по лежащему.

— Гринёв, да по бегущему же ловчее!

— По бегущему ты промажешь и себя выдашь! — орал я, чувствуя, как саднит горло от холодного воздуха. — Он упал — он лежит на месте, он никуда не денется, он думает, что его не видно! Вот по этому месту и бей, спокойно, с упора!

Это не моя выдумка и не хитрость из будущего. Это простая арифметика попаданий, которую в моё время знали все, а тут её знал Опарин — но Опарина рядом не было, он остался на правой линии, — и потому пришлось объяснять.

Через минуту это дало первый счёт.

Сажин уложил одного из двойки прямо в момент, когда тот залёг за кочку. Просто дождался, пока тот ляжет, затаил дыхание на секунду и всадил в кочку чуть выше того места, где по логике должна была быть спина.