Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 11 (страница 6)

Он позвал сапёра. Тот прошёл линию до обрыва, осмотрел крепления и разрешил снять. Осипов снял провод весь, до опоры, смотал в бухту и унёс. И перед уходом сказал взрослым — не детям, а именно взрослым, двум женщинам, стоявшим у калитки:

— Вот тут ничего больше нет. И если увидите, что где-то ещё висит, — не срезайте сами, позовите. Он может быть чужой и он может быть к чему-нибудь подключён.

— К чему подключён?

— К чему угодно, — сказал Осипов. — У них мины на проводе бывают.

Женщины переглянулись, и одна тут же побежала за угол — посмотреть свой сарай.

Самойлова появилась в деревне утром четвёртого дня с одним орудием и двумя машинами — её батарея шла мимо, и она остановилась на два часа для перецепки.

Вера пришла ко мне прямо на командный пункт, посмотрела на карту, спросила три вещи по делу, получила ответ и уже собиралась уходить, когда я сказал:

— У тебя пустые ящики есть?

Она подняла бровь.

— Из-под чего?

— Из-под чего угодно. Нужны коробки. Учительнице, под карандаши.

Вера постояла, соображая, и потом сделала то, за что я её всегда ценил: не стала выяснять, зачем взрослому человеку коробки, когда идёт война.

— Из-под снарядов не дам, — сказала она. — Они тяжёлые и там внутри клеймо, и вообще нечего детям возить снарядные ящики. А вот у меня есть картонки из-под приборных стёкол, четыре штуки. Пустые, чистые, с крышками.

Она принесла их сама, через полчаса, и по дороге, кажется, протёрла их тряпкой, потому что они были подозрительно чистые.

Зося взяла и сказала:

— Ой. А они крепкие.

— Крепкие, — сказала Самойлова. — Только не мочите.

И ушла к своим, и через час её орудие потянули дальше, и я даже не успел с ней толком попрощаться, и мы оба к этому привыкли.

Первый урок был на четвёртый день, в десять утра, и я на нём был не весь.

Пришло одиннадцать человек: от семи до тринадцати лет. Трое босиком. Одна девочка — с младшим братом на руках, потому что мать была на кухне у склада, и Зося её с братом пустила и посадила на край лавки.

Я принёс тетради — двенадцать штук, выпрошенных у Ершова из штабного запаса, и он их отдал со скрипом, и Дудко записал их как израсходованные на нужды батальона, и это была маленькая ложь, за которую я не краснею.

Зося раздала карандаши из картонок Самойловой — по одному в руки, огрызки, наточенные ножом.

— Сегодня, — сказала она, — мы будем писать своё имя.

Я стоял у двери и смотрел.

Это оказалось не так, как я думал. Я почему-то ожидал, что дети, которых три года не учили, кинутся писать. Они сидели и смотрели на карандаш.

Первым начал тот, двенадцатилетний, который рвался помогать Голубеву. Он написал крупно и криво и тут же поднял тетрадь:

— Зося Антоновна! Я помню!

— Не кричи. Покажи.

— «Владек».

— Хорошо. А теперь фамилию.

— Фамилию не помню, как пишется.

— Значит, будем учить, — сказала Зося.

Стась сидел третьим с краю и карандаш не взял. Другой Стась, не Трибуш из найденной карточки: этого мальчика недавно привела Кулиничиха.

Ему было лет десять: худой, стриженый под машинку — видно, стригли давно, потому что волосы отросли неровными пучками, — и с той особенной тишиной в лице, которую я к сорок четвёртому году научился узнавать издали.

Зося не стала его трогать сразу. Она обошла обе лавки, посмотрела чужие тетради, вернулась и села перед ним на корточки.

— Стась.

Он не ответил.

— Ты не хочешь писать?

Он покачал головой.

— Почему?

Он помолчал и сказал так тихо, что я от двери еле разобрал:

— Мама придёт — тогда.

В комнате стало тихо: дети слышат такое мгновенно.

Я стоял и не знал, что сделал бы на её месте. Наверное, сказал бы что-нибудь про то, что мама была бы рада, и это было бы ужасно.

Зося сказала другое.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда не пиши. Возьми карандаш и нарисуй свой дом.

— Зачем?

— Затем, что я не помню, какой он с той стороны, где огород. Я всегда мимо ходила с улицы.

Стась подумал. Потом взял карандаш.

Девочка, сидевшая рядом — Ганка, прижимавшая сонного брата левой рукой, — подвинулась и освободила ему место на столе, отодвинув свою тетрадь. Она не стала брать его за руку, не стала показывать, как рисовать, и не сказала ни слова.

Глава 3

Он рисовал долго, и рисовал именно дом с той стороны, где огород: с погребом, с колодой, с яблоней.

Я вышел, потому что мне надо было в батальон, а ещё потому, что я вдруг понял: я стою тут и жду, когда мне покажут результат моих тетрадей.

Зося догнала меня у калитки.

— Товарищ капитан. Спасибо за тетради.

— Не за что.

— И вот что, — сказала она. — Вы приходите, я не гоню. Но если вы будете стоять в дверях, они будут смотреть на вас, а не в тетрадь. Дети всегда смотрят на того, кто с оружием.

Я даже не сразу нашёлся.

— Понял, — сказал я.

— Не обижайтесь.

— Я не обижаюсь. Вы правы.

На другое утро я шёл мимо — не к ним, а по своим делам, на кухню, — и заглянул через плетень.

В комнате никого из взрослых ещё не было. Зося подходила только к десяти.

А лавки уже стояли. Кто-то их вынес на середину и поставил ровно, как вчера. Картонка с карандашами стояла на подоконнике, и над ней сидели двое и делили огрызки, и Владек говорил:

— Нет, этот Ганкин, у него грифель толстый.