Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 11 (страница 4)

Зося положила ладонь на пачку.

— Товарищ капитан. У меня в деревне тридцать женщин, у которых там муж, сын или дочь. Они ко мне ходят каждый день. Если я им скажу, что бумаги увезли военные, — я не смогу больше сказать ничего.

Вот тут я подумал про Зимину.

Анна приехала на четвёртый день, к обеду, на попутной, и приехала не к нам — она шла за фронтом со своей редакцией, — но крюк сделала, потому что я послал ей записку через полевую почту и потому, что Анна Зимина всегда делала крюк ради снимка, который считала нужным.

Она вошла в избу, поставила сумку, посмотрела на пачку и сказала:

— Сколько?

— Сто двадцать восемь. С оборотами.

— Тогда до темноты не успею. — Она подошла к окну, приложила ладонь к стеклу, посмотрела на свет. — Стол сюда двиньте. Вот так, чтоб свет шёл слева и не бликовал.

Двигали стол вчетвером, потом она сама его поправила на ладонь.

Первую карточку она снимала минут десять — не потому, что снимала долго, а потому, что после съёмки сказала:

— Стоп. Я не буду щёлкать сто двадцать восемь штук вслепую.

— А как?

— Сначала проверим одну.

Она проявила эту одну прямо тут же — у неё с собой был бачок и реактивы, и она затемнила чулан двумя одеялами, — и мы через сорок минут смотрели мокрый негатив на просвет у окна.

— Читается? — спросил я.

— Печатная шапка читается. А вот это, — она подвела ноготь к плёнке, не касаясь эмульсии, — это карандашная приписка, и она уходит. Тут надо ближе и надо повернуть к свету.

Она передвинула стол ещё раз, подложила под карточку белый лист и переделала.

— Вот теперь читается всё, — сказала она. — Теперь можно работать.

Работали они с Ершовым до ночи, и работа была такая, что смотреть на неё было скучно, а делать — невозможно без порядка.

Ершов подавал карточку. Зимина снимала лицевую. Ершов переворачивал. Зимина снимала оборот. Ершов клал в правую стопку и брал следующую из левой.

И вот тут он завёл правило, из-за которого мы с ним чуть не поругались.

— Оборот снимать у всех, — сказал Ершов.

— На половине оборотов ничего нет, — сказала Зимина. — Пустые.

— Всё равно у всех.

— Аня, у нас плёнки на двести кадров, а карточек сто двадцать восемь, — сказал я. — Если снимать обороты у всех, не хватит.

Ершов положил перо.

— Товарищ капитан. Разрешите объяснить.

— Объясняй.

— Если я сейчас скажу «этот оборот пустой» и мы его не снимем, — сказал он, — то через полгода кто-нибудь будет держать в руках снимок лицевой стороны и не будет знать, был ли оборот пустой или его просто не сняли. И он не сможет на это опереться. А если снят пустой оборот — это доказательство, что там пусто.

Зимина посмотрела на него с уважением.

— Он прав, — сказала она. — Плёнку я найду. У меня в запасе две катушки для редакции, отчитаюсь как-нибудь.

Отдельно лежали семь листков — не карточки, а просто бумажки, вырванные из тетради, с фамилиями, найденные там же, в ящике стола.

Ершов их не приложил ни к одной карточке.

— Почему? — спросил я.

— Потому что не знаю, — сказал он. — Тут написано «Ковалёнок М.» Вот у меня в пачке Ковалёнок Мария Ивановна и Ковалёнок Михаил Иванович. Кто из них? Если я приложу к первой попавшейся, то я не помогу, а испорчу: человека будут искать не там.

Он положил листки в отдельный конверт и надписал: «Найдены отдельно, привязка не установлена».

Зося сидела рядом весь вечер со своим листом бумаги.

Она делала третью вещь, и делала её осторожнее нас обоих.

Она записывала то, что знали жители.

— Сорокина Ганна Васильевна, — читал Ершов вслух, чтобы Зимина знала, что уже снято.

Зося поднимала голову.

— Это Ганка с Подлесной. У неё тут мать осталась, Ефросинья, и сестра в Малом Заречье.

— Записываю?

— Записывайте, но не в карточку. — Она подвинула свой лист. — У меня отдельно. Тут — со слов матери.

— А что за разница? — спросил я.

Зося посмотрела на меня так, как смотрят на способного, но невнимательного ученика.

— Разница в том, — сказала она, — что в карточке написано то, что немец записал, когда её увозил. А у меня написано то, что говорит её мать. Мать говорит: «её увезли в Германию, на завод». Мать это знает? Нет. Мать это слышала от соседки, а соседка от возчика. Если я это впишу в вашу бумагу, то через полгода кто-нибудь будет искать её на заводе в Германии, а она, может, в ста верстах отсюда в лагере.

— А если мать права?

— Тогда её найдут по карточке, — сказала Зося. — А моя бумага пойдёт приложением. Вот и всё.

Она писала своим учительским почерком, с наклоном, и ставила после каждой записи, от кого слышала: «со слов матери, Сорокиной Е. П.», «со слов соседки, Латушко А.».

С одной карточкой вышла заминка.

Она была заполнена наполовину: имя — «Стефан», год рождения, место — название нашей деревни, улица — «Подлесная, 7», и всё. Фамилии не было. В графе стояла клякса, будто у писавшего сломалось перо, и он не дописал.

— Стефан, — сказала Зося и задумалась. — Стефанов у нас двое. Стефан Кульбацкий и Стефан Драгун.

— На Подлесной кто?

— На Подлесной оба не живут, — сказала она. — Подлесная, семь — это дом Гриневичей.

Мы сидели над этой карточкой минут двадцать, и я уже готов был написать «установить не удалось», когда Зося встала.

— Я схожу за людьми, — сказала она. — Только давайте так: я их приведу по одному и спрашивать буду я, а вы сидите молча.

— Почему молча?

— Потому что вы сейчас скажете: «Не Стефан ли это Кульбацкий?» — и они оба скажут «да», — ответила она. — Они вам, военному, хотят помочь. Они согласятся с чем угодно.

Она привела сначала старуху — соседку из шестого дома.

— Тётка Юзефа, скажите мне: кто жил в седьмом доме?

— Гриневичи и жили. Анеля с мужем.

— А ещё кто у них жил?

Старуха пожевала губами.

— Так племянник же. Стёпка.