Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 11 (страница 2)

Замыкать должен был Кутепов — тот, кого Опарин когда-то водил по учебной канаве, а теперь старшина в третьей роте. Ему я поручил подбирать оброненное и смотреть, чтобы никто не остался на площадке.

А между ними поставили женщин, и вот тут пришлось вмешаться, потому что первая же из них, Оля с младенцем, взяла ещё и узел.

— Клади, — сказал я.

— Так он лёгкий.

— Он лёгкий, пока у тебя рука свободная. Ты сейчас пойдёшь, у тебя дитё на одной, узел на другой, а держаться нечем.

— А кто понесёт?

— Кутепов понесёт, у него руки пустые. Иван, подойди сюда.

Старшина вышел из хвоста к нам, пока очередь ещё стояла на сухом.

— Он чужой, — сказала Оля и прижала узел крепче.

Тут Зося, стоявшая рядом, сказала:

— Оля. Он не чужой, он наш, он у Кулиничей на постое. — И, повернувшись к Кутепову: — Как вас зовут?

— Иван.

— Оля, это Иван. Он тебе донесёт до того берега и отдаст в руки, а не понесёт дальше.

Она отдала.

Я потом смотрел, как они идут — двенадцать человек цепочкой, редко, шагов через пять друг от друга, по правой стороне настила, вдоль белых полос, которые шевелил ветер, — и как на середине они все, один за другим, замедлялись в одном и том же месте, там, где под ногами чавкало, и как Левченко каждый раз оборачивался и говорил одно слово, и они шли дальше.

Тяжёлых несли отдельно, третьим заходом.

Их было четверо: двое раненых из вчерашних, один старик с сердцем и женщина, которую вынули из погреба в горящей деревне и которая не говорила, а только смотрела. Носилки по настилу шли плохо: носильщики торопились, наступали одновременно на одну поперечину и сбивались. Приходилось заново напоминать вчерашний порядок — не в ногу, с перехватом на площадках.

Климов, глядя на первый заход, остановил их на середине и переложил задачу: поставил третьего впереди каждых носилок. На расширениях тот придерживал брус, на узком шёл на шаг впереди и предупреждал.

— Яма. Держи левее. Стой. Пошёл.

За две ходки перенесли всех.

На дальнем конце их принимала дорожная команда из тыла — сержант в пилотке, с двумя бойцами и повозкой, — и вот тут я не ушёл, хотя мог бы.

Я обошёл всё сам, потому что знал цену слову «приняли».

— Вода есть?

— Так точно, привезли бочку.

— Покажи бочку.

Бочка была. Кружки при ней не было, и люди пили из ладоней, наклоняя кран.

— Кружку.

— Товарищ капитан, кружка одна на нас троих.

— Тогда ставь свою и пей после всех, — сказал я. — Это не наказание. Это очерёдность.

Место для сидения тоже оказалось не там: они посадили детей на сложенные жерди, на самом ветру, потому что там было сухо. Я велел перенести жерди за стенку сарая, в затишек, и сарай заодно осмотреть, и в сарае нашлась солома.

— Носилки принял?

— Принял, товарищ капитан. Четверо. Двое лежачих — сейчас увезу, повозка вернётся за остальными через час.

— Через час — это ты мне сейчас говоришь или это правда?

Сержант посмотрел на меня без обиды.

— Это правда. До приёмного пункта меньше двух вёрст, дорога сухая; лошадь свежая, там уже ждут.

Зося стояла в стороне и считала своих по головам — считала уже третий раз, я видел, — и когда я подошёл, она сказала:

— Шестьдесят три. Все.

— Все и приняты?

— Приняты, — сказала она. — Он мне сказал, кто уже дошёл до Малого Заречья, — она кивнула на сержанта. — Назвал по фамилиям, я сверила.

— Тогда я оставляю ремонтную смену и снимаю своих.

— Снимайте, — сказала она. И, помолчав, добавила без всякой торжественности: — Я думала, вы уйдёте раньше.

— Я и хотел уйти раньше, — сказал я. — Мне в батальоне надо быть.

— Я знаю, что вам надо. — Она подобрала с земли обрывок белой полосы, который сорвало ветром, и сунула в карман пиджака. — Идите.

Склад у взятого узла чуть не стал бедой на следующее утро.

Немцы держали там продовольствие — не армейское, а всякое, свезённое с округи, — и когда слух об этом дошёл до людей, к длинному кирпичному строению потянулись с котелками, вёдрами и наволочками.

Я успел вовремя ровно потому, что мне сказал Ершов, а Ершову сказала кухня.

— Товарищ капитан, там у склада человек тридцать, и вторая дверь не проверена.

Вторую дверь мы не проверили ночью: она была заперта изнутри, и сапёры оставили её на утро, потому что у немцев была привычка оставлять за такими дверями не только муку.

Я пришёл и увидел то, что и ожидал: толпа подступила к торцу, и кто-то уже дёргал наружную скобу.

Кричать здесь было нельзя. Крик на голодных людей действует один раз и потом уже не действует никогда.

— Отойти от двери, — сказал я громко, но не крича. — Все отойти на десять шагов. Быстро.

Отошли неохотно.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я. — Я не запрещаю еду. Еда будет. Я вам показываю, где будет выдача.

Я прошёл вдоль стены двадцать шагов к первой двери, распахнутой настежь. Толпа двинулась следом, загремели пустые котелки; я остановился поперёк входа и дал передним подойти.

— Вот здесь. Вот здесь сейчас поставят стол, и отсюда будут давать. А вон та дверь, — я показал назад, — закрыта не потому, что там лучше. А потому, что её ещё не открывали, и пока её не открыл сапёр, туда не войдёт ни один человек, включая меня.

— А чего там? — спросил кто-то.

— Не знаю, — сказал я. — Может, крупа. А может, немец под порогом оставил гостинец. Он такое любит.

Это подействовало лучше всякого запрета.

Я поставил у той двери двоих с приказом никого не подпускать и никуда не отлучаться, и они простояли там до вечера, пока Климов её не вскрыл. Ничего там, кстати, не оказалось — старая упряжь и ящик подков. Но я об этом узнал вечером, а решение принимал утром.

Интендант наш, капитан Дудко, человек угрюмый и медленный, но честный до занудства, пришёл с ключами и с двумя мешками, и первое, что он сказал:

— Гринёв, я без описи выдавать не буду.

— Будешь.

— Не буду. Меня за это…

— Слушай меня, Никита Захарович. — Я взял его за рукав и отвёл в сторону, чтобы не при людях. — Опись у тебя займёт сколько?

— Полдня. Если с весами — день.