Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 10 (страница 12)

— Кучин с рукой?

— Кучин с рукой в резерве может, — сказал Мельников. — Он в резерве сидит, а не бегает. А если поднимут — он мне нужен не стрелять, а докладывать.

Я подумал секунды две.

— Принято, — сказал я. — Одно только: проверь ответ.

— Уже проверяю.

Он ушёл в темноту и через семь минут вернулся.

— Ерохин на месте, у Юдина, доложился. Кучин принял резерв, доложился. Панкратов на семафоре, отозвался. Пары переговорены, обе новые, обе ответили.

— Хорошо.

— И вот ещё что, Андрей Кузьмич. — Мельников понизил голос. — Я твой общий выход держу вот как: если у вас там совсем плохо станет и вы пойдёте пешком, вы пойдёте по полотну на восток. Я на девятом километре, на переезде, поставлю двоих с фонарём. Они там до утра будут. Не потому что я жду плохого, а потому что человеку ночью идти двадцать километров без встречи тяжело.

Глава 5

Я посмотрел на него.

— Спасибо, Пётр Игнатьич.

— Не за что, — сказал он. — Я это не для тебя делаю, я для них делаю.

Александра пришла, когда самое трудное было уже расписано и людям дали десять минут передышки.

Она пришла сама, с той стороны, где стоял санитарный, и поднялась в связной вагон, и остановилась в дверях с вымытым котелком в руке, потому что не сразу увидела, что тут теперь чисто.

— У вас тут жильё, — сказала она.

— У нас тут жильё, — согласился я. — Вечером тут было стекло по щиколотку.

В вагоне, кроме нас, никого не было: люди спали в головном и на паровозе, и печка догорала, и на столе горела гильза с фитилём.

Я сдвинул на край стола карту и планшет. Александра сняла с лавки чей-то вещмешок и поставила его в угол, к остальным, и это вышло у нас одновременно и почти смешно — будто мы вдвоём разбирали комнату.

Сели.

— Сколько у вас времени? — спросил я.

— До двух, — сказала она. — Потом у меня приём, у нас должны подвезти из медсанбата.

— У меня почти столько же. Потом трогаемся.

— Тогда не говорите мне больше про два часа, — сказала Александра.

Я начал ей рассказывать про рейс. Я и не заметил, как начал, — просто по привычке стал перечислять: что состав ограничен одним рейсом, что мастер дал условия, что Юдин выйдет низом, что в четыре десять...

Она слушала, слушала, а потом сказала:

— Андрей.

Я замолчал. Она произнесла моё имя очень тихо, и я наконец услышал её, а не собственный перечень.

— Я вас спрошу одну вещь, и вы мне не отвечайте сразу красиво, — сказала она. — Вы когда-нибудь думаете, что будет после?

— После рейса?

— После войны.

Я открыл рот и понял, что сказать мне нечего. То есть было что — у меня в голове это лежало давно, только я никогда не вытаскивал это на свет и не проверял словами.

— Думаю, — сказал я.

— И что вы думаете?

— Я думаю про дом, — сказал я. — Только не про такой, как в книжках. Я думаю про очень глупые вещи, Александра Тимофеевна. Я думаю про то, что можно снять сапоги и поставить их, и они будут стоять там, где я их поставил. Что можно положить бритву на полку и она будет лежать на полке. Что не надо всё держать в мешке, и мешок в головах, и чтобы одна рука сверху.

Она молчала и слушала, и я говорил дальше, потому что остановиться уже не мог.

— Стол, — сказал я. — Настоящий, который не откидывается и не привинчен. И чтобы на нём можно было оставить недопитый чай, уйти, вернуться через час — и он стоит. И окно, которое не надо закрывать одеялом. И чтобы утром никто никуда не поднимал.

Александра слушала, опустив глаза на свои руки. Руки у неё были красные, с потрескавшейся кожей на костяшках.

— Это вы описали отдых, — сказала она.

— Что?

— Вы описали не дом, — сказала она мягко. — Вы описали отдых. Место, где вы наконец ляжете и вас никто не тронет. Это очень понятно, Андрей, и я сама про это думаю каждую вторую ночь. Только я вас спросила не про отдых.

Я почувствовал, что краснею, и хорошо, что было темно.

— А про что?

— Про то, буду ли я в этом доме, — сказала Александра. — И кем.

Она подняла глаза.

— Вы не думайте, что я вас ловлю, — сказала она. — Я не про свадьбу спрашиваю. Я спрашиваю про очень простую вещь, и мне важно услышать ответ до того, как вы сегодня поедете, потому что потом будет поздно спрашивать спокойно.

— Спрашивайте.

— Я фельдшер, — сказала она. — Я работала в хирургии до вас и буду работать после войны. Я не умею и не хочу переставать. И у меня бывают ночи, когда я не прихожу домой, и бывают недели, когда я прихожу только спать. И вот я хочу знать: в вашем доме со столом и с бритвой на полке для этого есть место? Или вы меня там представляете... — она поискала слово, — при доме?

— Я вас не представляю при доме, — сказал я.

— Не торопитесь.

— Я не тороплюсь. — Я и правда не торопился, я говорил медленно, потому что это было важнее, чем всё остальное, что я сегодня говорил. — Александра Тимофеевна, я почти два года смотрю, как вы работаете. Я ни разу не видел, чтобы вы это делали из-под палки. Если я после войны отниму у вас это, я получу дома чужого человека, который будет меня за это ненавидеть, и правильно будет ненавидеть.

— Хорошо сказано, — сказала она, — но это всё ещё слова.

— Тогда не словами. — Я потёр лоб. — Смотрите. Я после войны не пойду командовать. Я не знаю, что я буду делать, но я довольно сильно подозреваю, что это будет что-то, где чинят и строят. И вот тут я вам скажу неприятное: я вас не смогу устроить туда, где хорошо мне. И вы меня не сможете устроить туда, где хорошо вам. Значит, надо искать не мой город и не ваш город, а место, где нужны оба.

— Такие бывают?

— Такие как раз и бывают, — сказал я. — Их после этой войны будет много. Там, где всё разрушено, нужны и больница, и тот, кто поднимет стены.

Александра долго молчала.

— Вы понимаете, что вы сейчас предложили? — сказала она наконец.

— Понимаю.

— Вы предложили мне не дом. Вы предложили искать вместе.

— Да.

— Это труднее, — сказала она.

— Труднее, — согласился я. — Но это то, что я могу обещать и выполнить. А дом с окном я вам обещать не могу, потому что у меня его нет и я не знаю, где он будет.

Она засмеялась — тихо, почти беззвучно, и это было очень хорошо.

— Знаете, что самое смешное? — сказала она. — Я готовилась к этому разговору две недели. Я даже придумала, что скажу, если вы начнёте про «после войны заживём». У меня была заготовлена отповедь.

— Хотите, произнесите. Мне полезно.