Сергей Соколов – Опергруппа, на выезд! (страница 26)
— А Славки дома давно уже нет, — ответила мать встревоженно. — Он с Аликом вместе по вербовке уехал в Волгоград. Устроился. В общежитии живет. Бог даст, учиться поступит.
Запрос в Волгоград. Да, были такие — Морокин и Авдеев. Работали немного. Выбыли в Липецк.
Запрос в Липецк. Работали месяц. Выехали на Север. Точного адреса нет.
И вдруг весточка — Славка Морокин к матери приехал.
— Вспоминаю, — сказал Славка. — Говорили, будто девушку убили. Но я ничего про это не знаю.
— Нам все важно, — настойчиво повторил Лохматов. — Все, что вспомнишь. Тут ведь рядом все было. Ты куда побежал?
— Туда и побежал. На крик. На улицу.
— А стрелял кто? Может, мимо тебя пробежал?
— Нет, ничего не видел.
На лице у мальчишки появилась растерянность и недоговоренность, как будто он сказал что-то недозволенное, то, чего и вовсе не следовало говорить. Он действительно все сочинил, Славка Морокин, не побежал он на крик, не было его там…
— Так куда же все-таки ты побежал? — опять спросил Лохматов, иронически сделав ударение на слове «куда».
— Домой, — занервничал Славка, почувствовав иронию. — Я-то при чем? Кто то стрелял. Понятно? Кто-то… А не я. А я испугался. Дома свет включил. И сразу выключил. Вдруг увидят!
— Кто?
— Не знаю. Но вдруг увидят!
— Ну и что — увидят?
— Подумают.
— О чем подумают?
Славка не знал, как выйти из этого странного круга, куда завел его милицейский майор. Лицо побледнело, губы стали сухими. Он облизывал их и кусал, но губы все равно были сухие.
— А друг твой Авдеев Алик, где был?
— Не знаю, — как-то отчаянно проговорил Славка. — Спал, наверно. И я спать собрался, да вышел покурить. Мать не любит, когда в квартире курят.
— Где сейчас Авдеев?
— Не знаю.
Славку можно было бы отпустить, не держать же его под стражей, если прямых улик против него не имелось. Но в оплошности Славки — «побежал на крик», «не побежал», «увидят» — была психологическая зацепка, его, Славкин, провал. Ложь по глупости, привычка не отвечать за себя самого тоже могла иметь место, и все-таки Лохматов снова и снова хотел говорить со Славкой.
Подоспели вести об Авдееве. Он был задержан органами правопорядка и осужден за ограбление. Содержится в Н. Самолетом доставили Авдеева из Н. в Ярославль. На его квартире произвели обыск и в тайнике обнаружили наган и браунинг.
— Вы знали Тамару Баскову?
— И не слыхал про такую!
— Это пуля из вашего нагана. Экспертиза подтвердила, что именно этим оружием была убита 14 октября Тамара Баскова.
— Этим ли, точно не помню. У меня их всяких побывало!
— Очную ставку с Морокиным Вячеславом устроить?
— А чего устраивать? Он со мной не был. Дрожал в подворотне. Добудь я деньгу, он примазался бы сразу, не отлепить, а так — зубы стучали, как у продрогшего волка. Добычу ждал.
— Убитая не была ограблена.
— Не успел. Я наган приставил, она вскрикнула, руку мою обхватила, видно, отвести хотела. А палец-то на курке был… Нам перед отъездом деньги были позарез нужны. Не успел монеты взять — из сторожки кто-то бежал…
Девятнадцать лет было этому преступнику. Свое подобие он хотел выработать в Морокине. Славка не мог вырваться из бандитских сетей — мешала трусость. А жажда легкой наживы заставляла забывать о жутких замыслах Авдеева. И Славка катился по темной дорожке, слепо веря в геройство своего приятеля. Как же он, Славка, раскаивался потом, что не внял совету майора сразу рассказать всю правду, не «темнить».
На очной ставке Авдеев процедил сквозь зубы, глядя на Славку: «Сгинь, шкура! Думаешь, мне — «под завязку»… Знай — расквитаюсь!»
Авдеев смотрел на Славку холодно и презрительно, а Славка ждал хотя бы поддержки «за преданность». Крупная слеза сползла по Славкиной щеке, едва покрытой первым пушком.
Люди не рождаются подлыми. Где, когда допущен тот просчет, который превращает человека в преступника? Легкомыслие, случай судьбы?.. Нет, ответственность должны чувствовать все. Семья — готовить к труду, школа и общество — учить быть достойным гражданином. Иногда на каком-то этапе человека теряют. Разумеется, эту ответственность должен нести в себе прежде всего сам гражданин, и никто не снимает с него вины, если он совершает преступление. Эти мысли часто одолевали Лохматова. По многим делам вел розыск майор, и не притупилось в нем чувство горечи, когда он встречался с молодыми преступниками. «Легкая жизнь за чужой счет…» — вот этой жизненной философии майор не мог простить никому.
Сам Викентий Александрович со своей верной подругой Евдокией Васильевной воспитал и вырастил четырех сыновей. И может быть, потому, что главные свои университеты они прошли в напряженном и постоянном труде, они выросли и стали людьми настоящими, дельными, человечными. Борис — главный технолог на московском заводе, Николай — инженер-металлург Череповецкого гиганта металлургии, Владимир — научный работник, Виктор — инженер-конструктор.
Когда сыновья собираются вместе, они любят рассматривать отцовские фотографии, награды. Орден Красного Знамени. Орден Красной Звезды. Медаль «За боевые заслуги». А вот — памятный документ, Грамота МВД СССР, полученная Лохматовым спустя некоторое время после раскрытия дела по убийству Тамары Басковой.
«Товарищ Лохматов Викентий Александрович награжден нагрудным знаком Заслуженного работника МВД № 5824 за успешное выполнение оперативного задания.
И еще один эпизод из биографии «стремительного» майора. …Когда Уинстон Черчилль выходил из Ливадийского дворца или прохаживался в свободные минуты по берегу моря, он всегда видел рядом русского старшего лейтенанта, подтянутого, молодцеватого и очень спокойного. Русский офицер молчаливо сопровождал английского премьера на прогулках. То было время Ялтинской конференции в Крыму… Порой Черчилль вонзал в старшего лейтенанта пристальный взгляд, казалось, он искал в его серых глазах ответ — откуда у русских парней такая спокойная уверенность?.. Война еще полыхает, уносит тысячи жизней. А союзники, как та хитрая бабушка из русской присказки, еще могут ответить «надвое» о втором фронте. А могут и вообще не ответить. Промолчать.
Фотография 1944 года хранит о тех днях память. Трое офицеров из личной охраны Черчилля. Иван Седельников, Андрей Лукьянов и Викентий Лохматов, гордые своей миссией — охранять покой мировой важности совещания.
«В холеном лице лорда, — говорит Лохматов, — мы угадывали беспокойные мысли. Он боялся нашей победы…»
Викентий Александрович задумчиво рассматривает фотографию 1944 года. В январе сорок четвертого года он стал коммунистом. После службы в Советской Армии он продолжал оставаться на переднем крае, придя на работу в уголовный розыск. А должность у «стремительного» майора нелегкая и почетная — служить трудовому серпу и молоту, охраняя и защищая их щитом и мечом.
Слово о милиционере
Хочу рассказать о хорошем человеке, который принес людям немало добра и помогает искоренять зло, увы, еще существующее в нашем мире. Человека этого любят товарищи по работе, его ученики, к нему с уважением относятся и те, к кому он приходил на выручку, даже многие из тех, что оказались виноваты перед законом, перед обществом и понесли благодаря его стараниям заслуженное наказание. Не скрою, мне он очень понравился, и я буду рад, если это чувство симпатии сумею передать читателям.
Почти у каждого из нас бывает в жизни свой «звездный час», когда мы совершаем поступок, требующий предельного напряжения всех сил, надолго остающийся в памяти и нередко определяющий дальнейший наш путь. Я раньше считал, что для Дмитрия Александровича Большакова этим часом был тот, когда он, тяжело раненный, истекающий кровью, задержал вооруженного бандита. Орден Красного Знамени получил в мирное время. Немного в стране таких милиционеров, а в нашей области — один. Когда я спросил Большакова, он смущенно улыбнулся:
— Да, верно, такое не забудется, тем более, что отметины в правом боку надолго остались. Но я своим, если хотите, «звездным часом» считаю другой. Перед коллективизацией умер отец, и осталось нас у матери шестеро. Старшие мужики — брат Николай, тринадцатилетний, да я — одиннадцати лет. Пришла весна, надо пахать, боронить, сеять. Лошаденка была. И поехали мы в поле. Мать благословила нас на доброе дело, а сама дома осталась хозяйничать. Наладили мы плуг, впрягли коня — и — ну, пошли. Брат держится за одну рукоятку плуга, я — за другую. Земля тяжелая, силенок у нас после полуголодной зимы — немного. Висим мы на плуге, стараемся, чтобы борозда была ровной да глубокой. Не очень-то у нас получается. А тут еще тетка пришла, глядит и горько плачет: «Как же вы, сиротинки малые, дальше жить будете?» Расстроились сначала, а потом приободрились: «Какие же мы малые?» До конца загонки добрались, коня остановили, сами на землю упали, отдышаться не могли.
И все-таки мы это поле вспахали дней за пять, засеяли. Пришел день, зазеленели всходы. Стоим мы всей семьей, радуемся, а мать обняла, поцеловала нас и говорит: «Спасибо, пахари!» И тогда я понял, какая это великая сила — работа.
Дмитрий Александрович любит слово «работа», произносит его с удовольствием, словно хочет, чтобы и вы прониклись таким же чувством. «Выполнили мы эту работу» — о том, как в считанные минуты под огнем фашистов наладили связь штаба фронта со Ставкой Верховного Главнокомандования.