Сергей Смоленюк – 2015-й: пора Пробуждений, или Проспать нельзя проснуться (страница 15)
– Вот где жизнь… никто не перечил, только потакали, – представляя себе быт прежних хозяев – беседуя, рядом остановились брюнетки в армейской униформе.
– Точно. Ничего не запрещалось, а если что: голову гильотиной…, – и обе барышни, показав – как ему увиделось: свои скошенные на сторону лица рассмеялись. Видимо важным для них было и то, чтобы именно он обратил внимание. И тонкий заметил, услышав следом трубный – а не их “не бас”:
– А тебе указывают! Убить бы за такое…
– Точно! – зашептал стройный своим дисконтирующим тенорком: – Если бы только была возможность. Так бы и сделал, и спасибо сказал.
Сразу(!), будто этого ждало проведение: какой-то чумазый и кудрявый мальчишка-выскочка, появившись словно из-под земли – а по факту, из-за широченной спины очередного многочисленного прохожего; в общем, этот невысокий и прихрамывающий, умудрился так точно и пресильно ударить своим – будто железным бортом, более слабое и физически недоразвитое плечо несостоявшегося художника; что он страстно завыл. Но другой, естественно не заметил – при существенной разнице контактирующих; чаще проигрывает меньший. Вот и ударивший не стал останавливаться, а также по-ребячески – проворно вбежал в этот самый дворец; что потиравшему ушибленное место почудилось: учувствуй тот в олимпиаде, обязательно установит новый порядок – вернее, новый мировой рекорд.
– Ах-ты! – вырвалось у стонущего самоучки. И нисколько не задумываясь, ноги рванули следом. Видимо захотели помочь пострадавшему телу нападдать подростку, за такое наглое обращение. А может, и случайное невежество; поскольку по существующим тогда европейским нормам, агрессию искусно скрывали. Это потом, все кардинально измениться…
Однако милая – с мелкими зубами фрау на входе; остановив – словно стальными – капиталистическими руками не тонко намекнула: – Билет нужен…, чтобы попасть в храм западноевропейского искусства. В общем, хочешь глазеть на экспонаты и интерьер, – плати!
– Я австриец и немец, – гордо – как показалось, заявлял обиженный гость: – Поэтому имею право смотреть на завещанное искусство.
Улыбка и снисхождение к глупцу совокуплялись в ее словах: – Вообще-то, у нас культурная страна. Мы не делимся по национальности: перед Богом все равны; поэтому, заплатить тебе все равно придётся.
– Ты посмотри: снова евреи запрещают?! – в голове повторно возникали чужие слова. Переварив, обиженный заявил: – Это никуда не годится! Если запрещается видеть, зачем они здесь?
Да, понимание такого факта, превращалось в ледяной душ. Ушат – как говорят еще: был неприлично полон. И все же не остывая под ним, гражданин не заметил или просто не придал должного значения: какая-то вселившаяся сила сперва порылась в нем: в мыслях и желаниях; а затем и в тощих карманах. Следовательно, не очень удивился, когда сам(!) – выбрав оттуда последнюю мелочь; своей левой безвольной передавал ее приставучей крючко-нособразной женщине. Он только успел отметить, еще больше походя на наружное платье – то есть мрачнея: – Последние деньги. А за новые картинки, обещали в будущий четверг…
То есть, хотя парень и считался у знакомых не самым бедным; занимать ему теперь не спешили: ведь нигде не учился; следовательно, стабильной работы не получит: как рассчитается? Короче – так обиженный профессорами Академии искусств попал внутрь.
И вышеупомянутое искусство встречало прохладой… Застегнув свое жаркое – для улицы одеяние; становясь веселее, “шерстяной” с наслаждением принялся прогуливаться по нескончаемым залам; получая не только эстетическое, но и полноценное физическое удовлетворение.
Так как внутреннее состояние больше не перегревалось; а внешнее будоражило уже воспаленное воображение – масштаб былой власти Габсбургов завоевал очередного посетителя. Та грандиозность: от массивных колонн на входе и статуй под потолок, до огромных размеров самих обставленных комнат; все это подчеркивало величие над остальным миром.
Повторно переходя в управляемый транс, юноша с жадностью проглатывал представленные экспонаты. Тем более, действительно было на что посмотреть: роскошно-убранные – в смысле мебели помещения, оказались буквально заваленными предметами интерьера. Повыше их, сие великолепие дополнялось известными миру картинами; и довершали избранность, непрактичной дороговизны люстры да расписные потолки. Отмечая себе: что больше всего притягивают залы с живописью и античной лепкой, мрачный посетитель упрямо двигался вглубь. Считали минуты… Мускулы, обнаженный торс и женские прелести – все эти застывшие боги, пронизывали старинное здание мощью и энергией ушедшей эпохи.
Впрочем, самоучка это видел и раньше, считая промежуточным искусством – надеясь даже когда-то превзойти; но теперь, видимо подбадриваемый изнутри, впитывался иным смыслом: – Управлять и властвовать! Властвовать и Управлять! Вот посыл мирового искусства.
Однако даже такие – бредовые идеи, требовали перерыва… Или по причине, что пеший отсчитал дневные возможности; или еще что-то. В общем, в голове опять возникала чужая речь: – Ты устал. Отдохни. Здесь можно: посмотри, сколько красивой мебели?!
Хотя ранее, возле любого – мало-мальски пригодного для сидения тут предмета, имелась соответствующая надпись: “Запрещено использовать по назначению”. Он увидел то, чего в принципе не могло быть: мягкую мебель без запрета. Путник присел. Но тотчас, на сей факт среагировала решительная смотрительница. К слову – заскучавшая, решила выговориться по полной: – Сидеть воспрещается! Это французский экспонат. Чему Вас только в школе учат?!
– А я не школьник, студент, – повторил он то, что снова подсказывали на ушко.
– И на кого тебя учат, студент? – она вставила французское: “Etudiante”.
– Стану самым главным художником, над всеми другими, – оправдывался посетитель, осматриваясь и ища поблизости подкрепление – картины со вкусом.
– Твое “художник”, происходит от “худо” – заявила женщина, вновь переходя на немецкий. В общем, она защитила мебель – отогнав ненужного в определенную сторону. Он и побрел… дорогою другой.
О том, чтобы попросту вспомнить: Что именно подтолкнуло зайти? Ну, тот -нечаянно толкнувший, похожий на чертенка подросток; и найти его, – так об этом вообще не было речи. Он – который мечтал стать художником и которого вновь отстранили, а вернее уничтожили сокровенную мечту; больше не хотел жить: все стало не просто плохо, а категорически неудовлетворительно. Так прежняя вера заразилась, поболела в нем и умерла. А сам бедняга, перевоплощался…
“Бледный” – теперь не видел искусства. Не замечал: нарядно одетых искусствоведов, собирающих как и прежде – перед каждым значимым экспонатом народ. Следовательно, упускались и восхищенные, наливающиеся доброй энергией души… То есть то, что занимало в нем прежнюю сущность – художество; оказалось в небытии. Это значит и физически, теперешняя пустота требовала нового заполнения: повышая градусы перемен. Так продолжалось, шестьсот шестьдесят пять секунд…
Пришло время, а скорее – так было задумано: почти что художник возвращался – перегорев прошлым. В следующую секунду, к нему вернулись: слух, зрение, пространственное мышление и масштабная – не похожая ни на чью злость. А сам чбыл примагничен лекцией и объектом – в зале сокровищ.
Расскажем подробней: группа молодых девушек – видимо какого-то учебного заведения, остановилась именно в том месте, где ничего не видящим стоял полуживой парень. Сошлось и время – когда зрительный туман рассеялся, стоящий напротив полный – в новеньком белом льняном костюме гид, как по команде – ткнул указательным пальцем в центр стеклянной витрины. Вот с этим выпадом, безмолвно стоящий – не обращавший никакого внимания на рассказчика; считая это присутствие лишь вторжением в интимное течение своих мыслей – ожил. Даже пытаясь сообразить: Что делать теперь? И стоит ли вообще жить: когда старое сгорело, а новое кажется невозможным; как вдруг услышал. То есть не просто услышал, но и разобрал, вникая и принимая в себя – ставшие предопределяющими слова.
Так, хвастающийся отменным аппетитом бюргер рассказывал о представленной экспозиции: – Эта история – стара как сам мир: c данным Копьем, связана замечательная легенда.
И с сомнением оглядев слушательниц – восторженно заявил: – Так слушайте, если не знаете главного: Тот, кто объявит своим и постигнет его тайну – возьмет судьбу мира за руку.
Упитанный сделал паузу – подумал шевелящими щеками: заглядываясь на дозревающие женские формы. А пока их владелицы – смотрящие теперь в рот рассказчику не дышали; технично добавил – понижая голос до состояния полного предательства: – Совершит любое… Доступно все копью, что римлянин Лонгин вонзил в подреберье Иисуса; уже распятого на Кресте.
Неизвестно, понимали ли студентки суть легенды. Об этом, мировая история умалчивает. Также и гид этот, которого впоследствии все же заставят жениться на одной из многих забеременевших от него студенток – нигде более не упоминается. Но вот то, что подслушавший экскурсию уяснил, принял и начал соответствовать – тенью ложилось на светлое, в мире живое.
– Ну наконец-то, определился, – сказал тогда молодой человек, подходя ближе к рассказчику.
Уже и гид не казался противным – с лицом, похожим на пенку вскипавшего молока. А тот, словно подтверждая неизбежное, а вернее расфуфыриваясь перед молодыми женщинами; гнал историю дальше: – В средние века, многие германские императоры владели копьем. Однако за последние пять столетий, особого доверия у властьимущих к этой истории не было. Это… если не считать Наполеона, потребовавшего копье себе – после победы при Аустерлице. И он, кстати, потом захватил полмира. На целый ему не хватило…, – лектор еще пытался шутить.