Сергей Штерн – Квартет Кандинской (страница 10)

А само Управление, которому поручили навести порядок с этим бардаком тайн, вываливающихся из каждой щели, засекретили настолько, что теперь уже никто толком не ведал, как появился Архив, у кого он в подчинении и чем он на самом деле занимается. Из сотрудников знали про страшного полковника Онегина (похоже, самолично выбравшего себе и звание, и фамилию) и еще нескольких его коллег, наводящих такой же ужас на конторских. Кстати, вас с Алисой никогда не удивлял тот факт, что фамилии у отца и у его брата разные. Такая, мол, у дяди служба. Хотя конкретно какая – понятия не имели. Ну и не только вы одни.

Известно, что в конторе не бывает бывших. Но пенсионеров навалом, а умерших – в разы больше. И не вырыли еще такую могилу, чтобы конторский мог унести туда все свои секреты. В связи с этим полковник любил повторять, что осиротевшие секреты опасней гранаты без чеки.

Самый громкий голос, который слышит человек, – это голос отсутствия: иногда родных мертвецов, иногда утраченных любимых, а иногда – неизвестно кого. В один из редких случаев, когда ты позвонила Алисе, ты спросила ее – нет ли у вас еще сестер, про которых вы с ней не в курсе. Та очень удивилась, сказала, что вряд ли, да и откуда? И попыталась уточнить – с чего такие вопросы странные, но ты быстро свернула разговор. Я был рядом, заволновался за тебя. Ты и от меня отмахнулась – мол, сон странный приснился. О чем сон-то? Ты взглянула на меня, как ты умеешь, словно насквозь, но в итоге ответила – тебе снилось, как незнакомая женщина орет от злости, запершись в спальне, а потом зажимает себе рот подушкой. И ты знала, знала наверняка, как знают только во снах, что женщина – твоя сестра.

Я еще пошутил – Оля, тебе бы добрых снов побольше. На что ты усмехнулась и ответила – может, наоборот, эта сестра из сна берет на себя все ужасы, чтобы нам с Алиской поменьше досталось.

Демоны случайностей не ходят влюбленными парами, держась за руки, не собираются в семейном кругу и не выясняют отношения с друзьями, поскольку друзей у них нет. Им нравится действовать в одиночку, они для этого и созданы. Конечно, они могут ненамеренно пересечься друг с другом – как в переполненном автобусе, например. Когда таким случайным образом встречаются двое демонов – это пустяки. А вот если пятеро – серьезной беды не избежать. Впрочем, Гладуэлл прекрасно об этом написал, уже давно.

Поэтому, когда полковник приехал ко мне рано утром и рассказал, что у него стали наблюдаться проблемы со сном, я знал, что речь идет не о бессоннице. И не потому, что у людей из Архива в принципе никаких бессонниц быть не может, – могут, как у любого смертного. Хоть и редко. Но есть тысяча способов восстановить режим сна. А вот решить проблему совпадений – способов куда меньше. И все они порой не работают.

В тот день в здании пресловутого Зала заканчивалось очередное совещание вершителей судеб по особо важным расследованиям. Последнее время в моду вошло идиотское слово «штаб» – хотя к штабной работе эти совещания имели самое отдаленное отношение.

Задача штаба – подчинить все воле одной стратегии. Задача сидящих в Зале сводилась к поиску приемлемого компромисса. Голосованиями там, конечно, не занимались, но в остальном это сильно напоминало самую что ни на есть демократию – прямо в сердце конторы. И процесс был вполне отлажен, и участники процесса – будь то штатские или в погонах – знали процесс до мелочей. И поэтому терпеть не могли отклонений.

Отклонения все же возникали в случае малопонятных и малоприятных дел, по которым исчерпывающий анализ и оценка требовались в течение суток. А самым неприятным в отклонениях являлось вмешательство Архива.

И вечером той среды ничто не предвещало отклонений. До тех пор пока в переговорную, не постучав, вошел Онегин.

– Ты завтракал? – строго спросил меня полковник, словно работал моим личным диетологом.

– Конечно! – соврал я.

Он кивнул, сделав вид, что верит. А ведь знал, точно знал, что я до полудня на кофе и сигаретах.

– Пойдем шары погоняем, – предложил он. И мы, ясное дело, отправились в мой подвал, переоборудованный под бильярдную. Типа я с утра еще изнемогал от желания кому-нибудь проиграть партеечку, а тут – такое везение!

Спустившись, сняли чехол с большого стола для русского бильярда, собрали шары в треугольник и, выбрав кии, молча согласились, что разбивать буду я – чтобы «уравнять шансы». Что я и сделал. Как умел. Хотя шансы абсолютно не поменялись.

Выбирая шар для удара, полковник сказал:

– О проблемах со сном позже расскажу. Важно, но не срочно.

Онегин обожал отвечать на вопросы, которые ему не успели задать. Он продолжил:

– Всякий раз, когда киногерой с умным видом изрекает – я не верю в случайные совпадения, – мы слышим одну из вершин идиотизма. Конечно, совпадения бывают исключительно случайные, иначе это просто еще одна причинно-следственная связь, хоть и замаскированная.

– И вам, ясное дело, раз плюнуть отличить одно от другого, – улыбнулся я.

– Вовсе нет. Помогают лишь две аксиомы – совпадения происходят и совпадения происходят редко. У тебя в юности бывало, что едешь в метро по своим делам и на станции или в вагоне встречаешь приятеля?

– У всех бывало.

– Московское метро ежедневно перевозит около восьми миллионов человек. Постоянно передвигающихся в толпе на станциях и пересадках. Теория вероятности, скажем так, не в пользу подобных совпадений.

– Это точно.

– А бывало, чтоб с двумя приятелями встретился? Каждый из которых по своим делам едет?

Я призадумался.

– Нет, вроде нет.

– То-то и оно.

К этому моменту я еще не сделал следующего удара, поскольку полковник загнал уже пять шаров. Теория вероятности смеялась надо мной. А опыт подсказывал, что партия закончится всухую.

– Так что, – шутливо поинтересовался я у Онегина, – на вас совпадения напали?

– Напали.

Валентине и в голову не могло прийти, до каких размеров с годами вырастает ненависть. Не всякая, наверное. Но в ее случае – тени от крыльев ненависти закрывали собой мир. Ненависть не нуждалась в подпитке, ненависть не нуждалась в напоминаниях. Ненависти ни к чему было устраивать слежку за своим объектом. И когда изрядно постаревший объект умер при не до конца выясненных обстоятельствах, ненависти было на это наплевать.

Валентина удивлялась на саму себя – а как же лед мести и мед в сердце? Ну хотя бы злорадство? И только на похоронах мужа, приглядевшись к своему нескладному сыну, ежеминутно трогающему узкий черный галстук и одергивающему коротенький шерстяной пиджак, она вдруг поняла, что не существует какой-то отдельной, машущей крыльями ненависти. Валентина поняла, что ее длинная жизнь сама превратилась в длинную ненависть. И даже сын теперь тоже был накрыт этой огромной, вырвавшейся на волю тенью.

У тебя, Олька, все сложилось иначе. Но я знал об этом «иначе» не более, чем аукающий в лесу.

Ты любила мужчину только один раз. По-настоящему, когда от реальности не остается ничего – ничего вообще, когда лелеемая или воображаемая взаимность – либо религия, либо факт.

Ты влюбилась в этого мужчину в том же году, когда твоя единокровная сестра Валентина вышла замуж. О которой ты тоже ничего не знала – как аукающий в лесу. И в той же самой Академии – курсом старше.

Ты верила, что такая любовь – навсегда, и от страха ее потерять тут же верила, что навсегда ее быть не может.

Ты помнила, как ревность сжигала тебя изнутри на дурацком летнем пикнике курса, когда они (как же ее звали? да и хер бы с ней) вернулись вдвоем к костру от реки, о чем-то весело болтая и держась за руки.

Ты чувствовала, как радость переполнила тебя, когда вы пересеклись в коридоре учебки, и он, внезапно обернувшись, впился своими темными глазами в твои глаза и не мог вымолвить ни слова.

И когда судьба забрала все это, чтобы утопить в прошлом, как больше века тому назад пыталась утопить Виктора Хрисанфовича Кандинского в драчливых черноморских волнах на Батумском рейде, ты выжила – как и он.

Потом были другие, потом появился я.

На свадьбе Онегин, скупой на отеческие советы – в отличие от покойного ныне Павла Ивановича, – только и проворчал – надеюсь, в этот раз нашла, что хотела.

Жаль, такое не тонет в прошлом – оно тонет в будущем.

А тогда, в Академии, ты от него залетела и открылась только одному человеку – Кандинской. Ты рассказала старшей сестре самое для тебя важное.

Но Алисе было скучно выслушивать девичьи излияния – она просто отвела тебя поставить «колпачок» в модную клинику по совету модной подруги и велела об этом не распространяться. Потом случились осложнения, повлекшие за собой невозможность иметь детей. И ты не «распространялась» – о беременности и аборте не знал, кроме Алисы, никто – даже он.

Больше ты ничем и никогда с Алисой не делилась – за исключением одного раза, в ужасно далеком от тех времен нынешнем феврале, когда ледяная водка сперва обжигала мне горло, а потом утешала изнутри – хотя, цитируя классиков, «какое тут, к чертям, утешение».

Войдя в переговорную Зала, Онегин не стал тратить время на театральные паузы, формальные приветствия и запоздалые извинения. Он сразу попросил старенького генерала Титова незамедлительно удалить всех участников, за исключением одного (вернее, одной). Генерал раздраженно поморщился, но обреченно кивнул, и люди двинулись на выход.