Сергей Шкенев – Цесаревич Вася (страница 12)
— А в воздух стрелять?
— Да тоже ничего хорошего. Сам факт выхода с оружием против женщины ляжет пятном на репутацию. Представляете, Василий, вы в полной защите, а она…
— Я тоже могу без защиты.
— А вот это как раз правилами запрещено.
— И что делать? — Василий задумчиво почесал кончик носа. — Пётр Аркадьевич, а если я тоже выставлю замену?
— Как сторона, допустившее оскорбление действием, вы не можете это сделать.
Вася задумался, но нужные мысли в голову не приходили. Конечно, был вариант с раскрытием инкогнито, и тогда дуэль автоматически отменялась — если наследнику графа Бронштейна с некоторыми оговорками ещё можно стреляться с цесаревичем, то любые заместители рылом не вышли. Но этот вариант означал окончание вольной жизни и разрушение каких-то планов отца. Ведь не просто так император не стал возражать против поединка? Хотя мог бы и предупредить…
— Пётр Аркадьевич, а что будет, если я принесу извинения?
Лицо Столыпина сначала исказилось в брезгливой гримасе, а потом закаменело:
— В этом случае, господин Красный, я буду вынужден рекомендовать своей внучке сделать вид, будто она с вами не знакома. Думаю, Михаил Дмитриевич поступит точно так же. А что до извинений, то их обязательно примут.
— И не смогут отказаться? — Красный предпочёл не услышать первые два предложения.
— Не смогут, потому что это записано в правилах и высочайше утверждено.
— Спасибо, Пётр Аркадьевич, вы мне очень помогли, — Василий поклонился Столыпину и направился к распорядителю дуэли, который успешно противостоял напору генерала Бонч-Бруевича. — Михаил Дмитриевич, Вячеслав Михайлович, у меня есть заявление.
— Потом, — отмахнулся генерал. — Сейчас я объясню господину Скрябину всю его неправоту, и тогда…
— Спасибо, но уже не нужно.
— Что не нужно?
— Обсуждать правомерность замены уже не нужно, Михаил Дмитриевич. Я хотел бы принести извинения своему противнику.
На лице Бонч-Бруевича отразились те же самые чувства, что и у Столыпина минутой ранее, разве что комментарии не последовали. А Вячеслав Михайлович вздохнул с облегчением, и захлопнул фолиант со сводом дуэльных правил.
— Я вас понял, господин Красный! Сейчас всё организуем.
Неизвестно кто проектировал и стоил стадион на Каменном острове, но акустика на нём вряд ли уступала Большому театру, где не довелось побывать ни Василию Красному, ни капитану Родионову. Память что-то подсказывала об усилителях звука инженеров Термена и Лосева, но и без магии здесь явно не обошлось. Голос Вячеслава Михайловича Скрябина был слышен даже на самых дальних трибунах:
— Дамы и господа! Спешу сообщить вам, что к всеобщей радости сегодняшнее кровопролитие отменяется! Один их участников дуэли выразил готовность принести извинения!
Василий стоял чуть ли не в центре стадиона и кожей чувствовал направленные на него взгляды. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с брезгливым разочарованием, а кто-то с недоумением. А в глазах Яши Бронштейна ярко светилось торжество. Его тоже вызвали на центр стадиона, как главного виновника торжества, а рядом с ним кривила губы в усмешке его заместительница — сухая старушка неопределённых лет в роговых с толстыми линзами.
Вячеслав Михайлович показал на стол, где лежали приготовленные пистолеты ТТ:
— Это оружие сегодня не выстрелит, господа! Оно промолчит благодаря похвальному благоразумию и миролюбию, проявленным перед лицом Его Императорского Величества!
Вася скосил глаза в сторону императорской ложи — Иосиф Первый невозмутимо курил трубку и не проявлял эмоций. Если он и испытывал разочарование от поступка сына, внешне это не было заметно.
Тем временем Скрябин продолжил:
— Очень хочется надеяться, что поступок господина Красного послужит примером мирного разрешения любых конфликтов! Прошу вас, господин Красный!
Василий прокашлялся, убедился что его хорошо слышно, а потом приложил руку к сердцу и громко произнёс:
— Я хочу извиниться перед господином Бронштейном-младшим за то, что разбил ему морду, а не кастрировал! Так же прошу простить меня за отвращение, испытываемое к персоне господина Бронштейна-младшего, и рвотные позывы, случающиеся от лицезрения упомянутой персоны. Поверьте, господа, мои просьбы о прощении искренни и идут от самого сердца.
Вячеслав Михайлович подавился приготовленным панегириком миролюбию, и во внезапно наступившей тишине послышались редкие и негромкие аплодисменты из императорской ложи. Знакомый всей империи чуть глуховатый голос произнёс:
— Есть мнение, что это поступок настоящего большевика. А что нам скажет господин Бронштейн-младший?
На Яшу было больно смотреть. Его лицо стало белее крахмального воротничка, а дрожащие губы не могли произнести ни единого слово.
После трёхминутного молчания Вячеслав Михайлович объявил:
— Возражений не последовало, извинения приняты!
И трибуны внезапно разразились овациями. Полетели в воздух меховые шапки, котелки, цилиндры и форменные фуражки. В общем шуме затерялся визгливый мат с южной трибуны, разбавленный словами «тухес», «поц», «шлемазл» и чем-то ещё не совсем понятным.
К Вячеславу Михайловичу подошёл казачий офицер в форме Атаманского полка и протянул листок бумаги. Скрябин прочитал, кивнул, и поднял руку, требуя тишины:
— Дамы и господа, и это ещё не всё! — он дождался относительного спокойствия публики и потряс в воздухе бумажкой. — Да, это ещё не всё! Как я только что узнал, за спасение знаменитого конструктора, можно сказать — короля дирижаблей Николая Николаевича Поликарпова, гимназист Василий Красный награждён орденом Святого Станислава третьей степени!
Ликование министра двора утонуло в восторженном рёве публики. Нет, они вовсе не радовались за Василия, они почему-то недолюбливали всё семейство Бронштейнов. И вот кто-то, перекрикивая шум, затянул гимн «Патриотического большинства», давно уже считающийся неофициальным гимном Российском Империи.
Награда Красного порадовала. Капитана Родионова тоже. Пусть самый младший орден, пусть без мечей и банта, что в сравнении с советскими наградами ставило его где-то между «Знаком Почёта» и значком «Ударник коммунистического труда», но для тринадцати лет очень даже неплохо. Ну ладно, почти четырнадцати лет.
Кстати, это единственная уцелевшая из двух наград бывшего королевства Польского — орден «Белого орла» упразднён после известных событий осени семнадцатого года. Наверное потому, то получил в народе оскорбительные прозвища «Жареная курица», «Цыплёнок табака» и «Феникс-неудачник».
Дождавшийся окончания гимна Вячеслав Михайлович опять поднял руку:
— Его Императорское Величество просит гимназиста Красного…
Дружный «ах» не дал расслышать суть просьбы. Только что на глазах многочисленных зрителей случилось немыслимое, сравнимое с падением неба на землю. Император!!! Просит!!! Гимназиста!!!
— Господин Красный, подойдите к императорской ложе, — повторил Скрябин. — Господа, поприветствуем нашего героя!
Василий повернулся и пошёл в указанную сторону. Теперь он чувствовал не только взгляды, он ощущал эмоции. Обожание, восхищение, зависть, ненависть… всё смешалось и давало дивный коктейль, который напитывал весь организм восхитительной и чистой энергией. На короткий миг сам себе показался Архимедом, способным перевернуть землю без рычага и даже без точки опоры. Но уже в следующий миг Вася чётко осознал, что если в ближайшее время не избавится от излишков этой энергии, то бабахнет десятком килотонн в тротиловом эквиваленте — медные трубы нисколько не легче шапки Мономаха.
Император улыбнулся и провёл перед собой ладонью, убирая невидимый щит. Василий перешёл на строевой шаг, остановился за три метра, и вскинул руку к виску:
— Ваше Императорское Величество, гимназист Красный по вашему приказанию прибыл!
И вдруг вопль за спиной:
— Государь, важное сообщение! — Вася оглянулся — старушка в очках тоже спешила к императору, продолжая кричать во всё горло. — Слово и дело государево!
Не иначе книжек на исторические темы начиталась. Какое ещё слово и дело? У императора для таких случаев существуют Особый отдел при Управлении дворцовой полиции, и Департамент государственной безопасности при Третьем отделении собственной Е.И.В канцелярии. Именно туда нужно обращаться по вопросам, не имеющим решения привычным путём. Анонимки не принимаются.
— Что у вас, сударыня? — император проявил интерес, и не стал отсылать бабушку к тиграм бюрократических джунглей. — У вас какие-то проблемы?
— Нет, это у вас проблемы! — старушка распахнула мешковатое пальто, выставив на всеобщее обозрение пояс с брусками взрывчатки, путаницей проводов и светящимися даже днём колбочками. — Ты приговорён к смерти, тиран!
— Да что за фигня такая третий день подряд творится? — вслух подумал Красный, собрал всю полученную от зрителей энергию, и влил её в защитный колпак, которым и накрыл сумасшедшую бабку.
И вот тут громыхнуло так, что вздрогнул весь Каменный остров, а осветительные мачты стадиона осыпали зрителей на трибунах мелким крошевом взорвавшихся лампочек. Вася этого не слышал. Он всё держал и держал защиту, не давая ревущему огню вырваться наружу, и собирал всю энергию, до которой мог дотянуться. В Петербурге гас свет в домах, останавливались трамваи и автомобили, исчезала дорогая косметика с женских лиц, и где-то высоко в небе дрейфовали в сторону Ладоги лишившиеся хода дирижабли-истребители Гроховского, приготовленные к сегодняшнему показу… Но для Василия существовало только пламя внутри колпака.