Сергей Шиленко – Системный рыбак 7 (страница 42)

Солнце грело спину, желудок начал требовать внимания настойчивее мозга.

— Есть тут место, где кормят людей, а не только сушат рыбу? Хочу попробовать, что местные повара готовят.

— «Серебряный Котёл», у центральных мостков. Ничего особенного, но порции довольно большие.

По дороге к центру Марен какое-то время молчала.

— Могу спросить? — сказала она, не поворачивая головы.

— Можешь.

— Ты путешествуешь один. С питомцами, но без людей. Далеко от дома. Почему?

— Конфликт с роднёй.

Марен покосилась, ждала продолжения.

— Серьёзный, — добавил я. — Из тех, где у тебя две дороги: либо ты слабый и тебя закопают, либо ты возвращаешься с силой, которую нельзя игнорировать. Я выбрал второе, и пока не наберу достаточно — возвращаться не стану.

— Родня, — повторила она тихо. В этом слове прозвучало что-то, от чего её пальцы вздрогнули.

— А ты? — спросил я. — Дед, ты, и больше никого?

Марен помолчала. Потом качнула головой.

— Отец погиб на охоте, когда мне было восемь. Мать умерла ещё раньше, я её не помню. Остались мы с дедом. Он меня вырастил.

На перекрёстке двух мостков нам навстречу вывалился Льют. Здоровяк шагал с бочонком на плече и приветственно мотнул головой.

— Эй, Винтерскай. Живой, значит.

— Стараюсь.

— Мужик, — он хмыкнул, переступил через канатную стяжку и повернулся к Марен. — А, Безрукая. Как жизнь? Слышал, тебя на рынке поставили вёдра таскать? Или нет, это ты сама вызвалась?

Он заржал. По-простому, без злости — видно было что он даже не задумывается, куда бьёт.

Марен промолчала. Челюсть чуть дёрнулась.

— Льют, — окликнул я.

Он обернулся.

— Ты сколько весишь? Сто двадцать?

— Сто тридцать, — с гордостью.

— Вот и таскай свои сто тридцать подальше отсюда, пока я тебе не помог.

Льют моргнул. Потом неуверенно хохотнул и утопал, гремя бочонком.

Мы прошли ещё пролёт в тишине.

— «Безрукая». Я уже не первый раз слышу, почему тебя так все называют?

Марен вздохнула через нос.

— Моя семья была лучшими ловцами в поселении. Дед, потом отец. Они ходили на подводных тварей, когда другие ещё сети латали. В нашем роду промысел — это всё.

Она помолчала. Мостки скрипели, внизу плескала вода.

— Мне этот талант не достался. Я могу нырнуть глубже любого ровесника, знаю каждое течение на озере, но когда дело доходит до охоты — стрелы уходят мимо, гарпун соскальзывает. Раз за разом я возвращалась с пустыми руками, и в какой-то момент прозвище прилипло.

Она перебирала браслет так быстро, что тростник начал тереться о кожу.

— «Безрукая» — значит неумелая. Та, которая не попадает. А другой работы я не знаю. Дед учил тому, что умел: нырять, разделывать, читать воду. Хозяйство, ремесло, женская работа — мимо. Со всех сторон безрукая, и как хозяйка, и как охотник. Девятый уровень Закалки тут мало что поменял, потому что на состязании крокодилов я прошла с помощью дедовского артефакта, а не собственных навыков.

Она произнесла это спокойным тоном, было видно, что она давно смирилась и просто живёт с тем, что есть.

Я промолчал. Не потому что мне нечего было ей сказать. Наоборот, сейчас любое моё утешение, знакомого с ней без году неделю, прозвучит пустым звуком. Если я когда-нибудь смогу ей помочь — это будет не словами.

Впереди замаячила вывеска «Серебряного Котла» — котелок и рыба.

— Пришли, — Марен кивнула на двухэтажное строение. — Зайдём?

— Зайдём. Голод после двух суток сна требует…

— Стойте! Стойте!

Мы обернулись. По мосткам, расталкивая прохожих, нёсся стражник. Молодой, шлем съехал на ухо. Он вылетел к нам, согнулся, хватая воздух, и выпалил:

— Вы… Ив Винтерскай?

— Он самый.

— Старейшины… зовут… срочно…

Сжал в кулаке амулет на шнурке — по камню прошла вспышка.

— Нашёл! Идём!

Я переглянулся с Марен.

— Что случилось?

— Склад, — выдохнул стражник. — Бывший склад Хардмидов. Там… вам лучше самим увидеть.

У меня было подозрение.

Стражник вёл нас почти бегом. Чем ближе мы подходили к бывшему кварталу Хардмидов, тем гуще становилась толпа. Люди стояли на перилах, высовывались из окон.

— Чужак! Вон он!

— Его звери!

— Полсклада умели за утро!

Мы протолкались к двухъярусному строению. Ворота распахнуты, и у входа стояли все трое старейшин.

Герхард покачивал головой. Арад обеими руками держался за голову. Хельмут прижимал ладонь к сердцу и смотрел внутрь с таким лицом, будто там умер кто-то из его близких.

Я подошёл и заглянул.

Двухъярусные полки тянулись от входа до дальней стены — метров двадцать пять. По прикидкам, первоначально здесь стояло около трёхсот сорока бочек: стандартные пятивёдерные.

Примерно тридцать из них лежали на полу.

Опрокинутые, выпотрошенные, раскатившиеся по всему помещению. Крышки сорваны, обручи погнуты. Несколько превратились в щепу — похоже, кто-то просто садился сверху, не утруждаясь с крышкой. В дальнем углу стояла бочка с аккуратным круглым отверстием в боку — похоже, прокусили насквозь и высосали содержимое через дырку, как кувшин. Рассол ушёл в доски настила, в воздухе стоял густой запах соли, копчёностей и сладкого уксуса.

За полтора часа.

Рид лежал на боку посреди побоища. Живот его выпирал так, что слово «кот» уже не подходило — скорее «откормленный морж». Четыре лапы задраны, оба хвоста свисают с опрокинутой бочки. Через связь шёл образ такого абсолютного, неприличного блаженства, что мне на секунду стало завидно.

Дина привалилась панцирем к стене. Пасть распахнута, из уголка торчал хвост недоеденной рыбины. Через нашу связь она транслировала сытость, счастье и требовательное: «Ещё».

Пока я смотрел, Рид лениво шевельнул хвостом. Хвост описал полукруг и врезался в ближайшую нетронутую бочку. Крышка отлетела, вяленая рыба посыпалась на Дину. Черепашонок взвизгнул и начал хватать рыбины прямо из воздуха.

Толпа за моей спиной ахнула.