Сергей Шиленко – Системный Рыбак 17 (страница 28)
— Мы полезли, — согласилась она. — С «Бездной». На четвёртую ступень. Хуберт, мы идиоты.
Хуберт хотел возразить, но возражать было нечем. «Схождение Чёрного Хлыста» ложилось на противника всей мощью начальной третьей ступени и выжимало оба их резерва досуха. Они вложили в старшего всё, что у них было, а тот одним движением сбросил спираль с плеча и после этого даже не запыхался.
Энергии у Хуберта сейчас хватало лишь на то, чтобы сидеть и не падать. Ну и переваривать, если бы было что.
— Откуда они вообще взялись? — спросил он. — Это же край Империи. По докладам секты, сильнейший здесь лорд, и тот третьей ступени. А тут трое. С неба. Без спроса, без опаски — хозяевами.
— Я знаю не больше тебя.
— Огонь у них рыжий, — вставил Хурт. Он забрался на перевёрнутую корзину и вылизывал пострадавший бок, но уши держал в сторону разговора. — Я это отметил, когда пролетал через навес. Профессиональная наблюдательность. И морды у них оскорблённые: мы им, видите ли, сапоги испачкали.
— Я слышал с крыши, ещё до того, как мы показались, — сказал Хурт. — Старший назвал мальчишку своей кровью.
Хельга подняла голову.
— Вот именно. Мы полгода искали мальчишку, у которого, как выяснилось, где-то есть родня четвёртой ступени. Которая прилетает и жжёт площади. — Она аккуратно свернула хлыст и повесила на пояс. — Нужно срочно докладывать. Чужие практики четвёртой ступени в городе. Чужаки, которые творят здесь, что хотят наплевав на младших. Секта строила планы на этот город, и все они теперь отправляются в мусор.
— Старейшина Ухтал будет в восторге, — сказал Хурт с сарказмом.
— Старейшина Ухтал будет искать виноватых, — сказала Хельга. — Угадай с одного раза, кто ближе всех.
Повисла пауза. Рыба над головой тихо капала.
Хуберт думал о том, что за шесть месяцев их история накопила столько плохих новостей, что теперь ею пугали новичков. Разбитая гондола, отражённый заряд, счёт от города и коса в речном иле. А теперь ещё и «мы дали „Бездной“ по четвёртой ступени, и чудом остались живы».
— Куда нас пошлют? — спросил он. — С такими-то вестями.
— На север, — предположил Хурт. — В снега. Искать снежного барса, которого никто в глаза не видел.
— На болота, — сказала Хельга. — Там гондолы тонут одна за другой.
— Или никуда. — Хурт перестал вылизываться, расправил усы и мечтательно уставился в потолок навеса. — Знаете, коллеги, а мне ведь есть ради чего сюда вернуться. Белая кошечка. С алой лентой. Вы её видели: мчалась по мостовой — лапы земли не касались…
— С такими успехами, — перебила Хельга, — ты вернёшься в подвалы к Ухталу.
— С поварёшкой, — добавил Хуберт.
— К котлу, — закончила Хельга. — Будешь отрабатывать за все долги. Помешивать.
Хурт вздыбил шерсть.
— Я следопыт! Лучший в секте! Я нашёл его первым, я нашёл его во второй раз, я его вообще всегда нахожу! Кто ещё в этой команде хоть кого-нибудь находит⁈
— Ты его находишь, — согласился Хуберт, — а потом он находит нас. Это разные вещи.
— Поварёшка, — сказал Хурт с отвращением. — Котёл. Я. Да вы понимаете, что говорите?
Хуберт понимал. Он положил ладонь на живот, который как раз издал звук, похожий на гондолу при посадке, и посмотрел на ряды вяленой рыбы над головой.
— Зато там кормят, — сказал он и, дотянувшись до ближайшей верёвки, снял с неё рыбину. Понюхал. Откусил. Если уж валяешься на складе цели, то хотя бы поешь за её счёт.
Хурт замолчал, прижал уши и уставился на него. Хельга закрыла глаза, откинула голову на бочку, и капля жира с верёвки упала ей точно на нос.
— Мне в напарники, — произнесла она в потолок, — достались одни идиоты.
В Зале Жатвы всегда пахло щёлоком и мокрым камнем. За одиннадцать лет этот едкий запах так и не перестал щипать Мирель ноздри.
Мыли тут и правда часто. По каменному полу от каждой стены к возвышению в глубине зала тянулись жёлобы, узкие и глубокие, отполированные до блеска тем, что по ним текло. Все они сходились под креслом. Сегодня по жёлобам бежала свежая жатва, тонкими тёмными нитками, и капля за каплей обитель отдавала главе чужую жизнь.
Мирель стояла в первом ряду, между Корвусом и пустым местом, где положено было стоять Дэну. Дэн остался лежать горсткой пепла на площади. Из восьми вернулось пятеро, и все они сейчас смотрели в пол.
Теперь волосы Мирель побелели от корней до самих кончиков. Это случилось за те несколько минут, пока рыжий огонь чужаков катился по площади, а она держала на себе кровяной щит для отхода. Она сохранила прежнюю силу и остатки молодости, хотя внутри у неё почти ничего не осталось.
Корвус докладывал. Голос у него оставался тихим, и от этой тишины в зале было слышно, как течёт по жёлобам кровь.
— Потеряли троих. Трое чужаков четвёртой ступени пришли за мальчишкой раньше нас и назвали его своей кровью. Мы ушли с трудом, — он замолчал на секунду, — и без добычи. Мальчишка бежал от них к городской террасе над Провалом. Служитель террасы видел, как он шагнул за парапет, мы его опросили. По словам местных, оттуда никто и никогда не выходил.
— Значит, погиб, — сказал кто-то из старейшин.
— Скорее всего, погиб, — согласился Корвус.
Мирель ждала. За провал в секте выжигают каналы и отдают тело жёлобам, это она знала с первого дня. В прошлый раз её пожалели ради доклада. Дважды здесь жалеть не умели, и ей стало бы даже спокойнее, случись это прямо сейчас, потому что ждать она разучилась ещё на острове.
Глава молчал.
Он сидел в кресле над сходом жёлобов, и вся жатва обители текла к нему. Лицо у главы было молодое, лет на тридцать, гладкое, с мягким ртом, который всегда чуть улыбался. А кисти рук, лежавшие на подлокотниках, принадлежали столетнему старику: кожа на них покрылась пятнами и отслаивалась серыми чешуйками; одна из них сорвалась с указательного пальца на камень прямо на глазах у Мирель. Тело было у главы уже которое по счёту. Оно отказывалось от него, начиная с краёв, и жатва в жёлобах давно лишь замедляла это.
До сегодняшнего дня он был для неё голосом и улыбкой, кем-то далёким, кому кланяются. Теперь она смотрела на его руки и понимала, куда ушли одиннадцать лет её жизни и вся кровь, которую она собирала на дальних дорогах. В эти пальцы. И пальцам всё равно было мало.
— Дети, — сказал глава ласково. — Кто из вас принёс мне что-нибудь, чего касался мальчик?
Отряд переглянулся. Корвус раскрыл рот и закрыл. Мирель поняла, что сейчас произойдёт, за мгновение до того, как рука сама полезла за пазуху.
Перламутровая чешуйка была размером с рисовое зерно. Она подобрала её во дворе Клейнов, когда отряд уползал из города дворами мимо сгоревшего поместья, и Корвус велел глянуть, что там ночью так горело. Двор был выжжен дотла, у стены в спёкшейся пыли блестела чешуйка. Мирель подняла её и сразу узнала духовный след. На острове она исследовала девять пустых тел, из которых он вытянул всё до капли, и след того, кто тянул, она теперь узнала бы среди тысячи.
— Осколок, — сказала она. — От какого-то артефакта. В нём его энергия, я её помню. Он касался этой вещи, глава, и, судя по следу, разломал её.
Старейшина по правую руку от кресла, тот самый, что на прошлом докладе назвал её «дитя», а принесённого мальчишку «сокровищем», спустился с возвышения и подцепил чешуйку ногтем. Повертел на ладони.
— Личина, — сказал он. — Водная работа, старая. Скол с пластины маски, которая прячет ауру и кровь. Мальчик перегрузил её, и она треснула. Хорошая вещь. Хорошая вещь, дитя. С такого осколка можно снять след.
Мирель кивнула, хотя её никто не спрашивал. Маска, которая прячет кровь. Значит, мальчишка знал, что его ищут, и прятался от кого-то похуже Жнецов. Что ж, теперь она видела этих «похуже» вблизи.
Ритуал старейшина провёл прямо на полу, у ближайшего жёлоба, и занял он меньше времени, чем доклад Корвуса. Старейшина поставил на камень медную чашу и выпустил из ладони две струйки крови — достаточно, чтобы покрыть дно. Чешуйка легла в кровь и утонула. Над чашей он подвесил костяную иглу на нити — обычный деревенский гадальный приём с кольцом — и прошептал несколько слов. Игла закрутилась. Кровь в чаше поднялась ей навстречу тонкой нитью, обвила иглу, и зал на миг залило белой вспышкой. Потом кровь опала, а игла загорелась и дважды дёрнулась в ритме далёкого пульса.
— Жив, — сказал старейшина. — Цел.
Мирель кивнула сама себе. На острове она видела, на что он способен и она бы очень удивилась если бы он тихо сдох. Такие и с того света постучать могут…
Старейшина наклонился над чашей, и на лице у него появилось то выражение, которое Мирель видела у него в прошлый раз, когда рассказывала об острове.
— Глава, взгляните. Тело у мальчика полное. Жизнь идёт в него, а не из него. Он же её пьёт. Это сосуд, каких…
— Я вижу.
Глава поднялся. В первом ряду кто-то втянул воздух: вставал он редко. Он спустился по ступеням возвышения, и жёлобы под его ногами отозвались тихим плеском.
— Времени у меня меньше, чем я рассчитывал, — сказал он с мягкой улыбкой и без малейшего нажима. — Этот сосуд рассыпается быстрее прежних, мне осталось не больше десяти лет. Мальчика нужно достать. Живым и целым. Мне нужен его сосуд до того, как рассыплется это тело, дети мои.
Мирель сделала шаг вперёд, пока кто-нибудь другой не решил за неё.