Сергей Шиленко – Системный Рыбак 17 (страница 27)
— Сейчас достану, — сказал он и шагнул через парапет.
Первые несколько секунд всё шло спокойно. Он висел над котловиной на собственной силе, дымка колыхалась под сапогами, и в ней помаргивали размытые огни. Потом невидимые плиты стиснули его сверху и снизу. Душа заметалась в груди, и Тео впервые за много лет почувствовал страх.
Ерунда. Он четвёртая ступень. Он сжал зубы и опустился ниже.
И тут дымка начала выпивать силы.
Резерв хлынул наружу через каждый канал. За несколько секунд Тео потерял двадцатую часть силы. Он попытался перекрыть каналы, но поток не замедлился. Ниже дымка светлела и звала; с каждой секундой она тянула сильнее, а желание сопротивляться слабело.
За шиворот его схватили товарищи.
Старший и Марк рванули его вверх. Тео тяжело перевалился через парапет и рухнул на камень. Он лежал щекой на плитах; в груди хрипело опустевшее вместилище. Половина резерва. Он провисел там меньше полуминуты и оставил в дымке половину силы.
— Ты идиот, — сообщил Марк сверху.
— Я хотел вернуть домой, — ответил Тео.
Старший промолчал. Он вынул из-за пазухи духовный кристалл, взвесил на ладони и бросил вниз. Кристалл ушёл в дымку, засветился, быстро потускнел и погас в глубине.
— Провал жрёт всю энергию, — сказал старший. — Он бы вытянул нас досуха ещё до дна. Внутрь хода нет.
— А ему был? — спросил Марк.
— А ему уже без разницы.
Тео сел. Ноги ещё дрожали, зато злость грела лучше любого огня. Ладно. Мальчишка мёртв, тело утонуло в этой дряни, и его теперь не выцарапать ни компасом, ни силой. Совет получит доклад вместо трупа. Без тела, зато дело закрыто.
Старший достал второй артефакт. Каменную пластину величиной с ладонь, гладкую, с одной насечкой посередине. Он надрезал большой палец, провёл кровью по насечке, и пластина нагрелась так, что воздух над ней задрожал.
Связь с Цитаделью шла через кровь рода. За океан дотягивалась только она, и за каждое слово кто-то из Совета платил собственной силой на том конце. Поэтому докладывали коротко и по существу, и Тео каждый раз молился, чтобы на дежурстве оказался кто угодно, кроме одного человека.
— Слушаю, — сказала пластина голосом старейшины Кассиана.
Ну конечно.
— Старейшина, — старший склонил голову над костью тем же отточенным движением, что и в зале Совета. — Цель настигнута. Побочная кровь пробудилась полностью. Огонь у мальчишки… фиолетовый. Родовая основа срослась с чужим пламенем, а очагом ему служит душа, мы видели это в каналах. Мы шли брать его живым.
Пауза. Пластина потрескивала, и Тео заметил, что жар от неё уходит быстрее, чем положено. Провал сосал и её.
— Дальше.
— Он прыгнул в местную аномалию. Звёздный Провал. Дымка внизу вытягивает силу из любого, кто входит. Нам туда хода нет, старейшина. Мы полагаем, что мальчишка погиб.
Тишина тянулась долго. Тео смотрел на пластину и представлял Кассиана в зале Совета при свете двух парящих огоньков. Старейшина наверняка прикрыл веки на несколько секунд — так он решал чужие судьбы.
— Вы полагаете, — сказала пластина. — А Око видит. Его точка горит. Сияет ярче любой из ваших.
Марк открыл рот и снова закрыл.
— Он жив, — продолжал сухой голос. — И силы родословной в нём больше, чем в вас троих вместе взятых. Фиолетовый огонь на душе. Вы понимаете, что это значит для клана? Такой ингредиент достаётся раз в тысячу, а то и сотню тысяч лет.
— Мы поняли, старейшина.
— Тогда слушайте приказ. Сидеть у аномалии. Ждать. Пока точка не погаснет либо пока обладатель этого огня не окажется у вас в руках. Доставить его живым. Любой ценой.
— Сколько…
Пластина треснула. Тонкая линия прошла по кости от насечки к краю и втянула весь жар; связь оборвалась на полуслове. Старший подержал её на ладони, потом сжал пальцы, и она рассыпалась в пыль.
Ветер дул им в спины, край плаща тянуло к обрыву.
— Сидеть у этой дыры, — сказал Марк первым.
— И брать живым, — добавил Тео, потому что это слово ему понравилось меньше всего.
Старший убрал компас и промолчал.
Тео поднялся на ноги. Вместилище оставалось полупустым, город внизу вонял гарью, а за парапетом лежала дымка, которая за несколько секунд выпила половину резерва и даже не дрогнула. И вот теперь ему предлагалось сидеть у обрыва и наблюдать за её колыханием.
— Старший, — сказал он осторожно. — Сколько нам тут сидеть? Неделю? Луну?
— Ты слышал старейшину.
— Я слышал «пока точка не погаснет». Точка может гореть годами. Мальчишка там внизу может… — Тео поискал слово поприличнее и сдался. — Может жить там и даже семью завести. Здесь, в этой дыре, он как-то обжился, и в той обживётся.
— Значит, будем сидеть годами.
— У меня две жены, — сказал Тео.
— У меня три, — сказал старший. — И если мы нарушим приказ они этого не переживут.
Марк засмеялся. Смех сорвался слишком громко, дрогнул на последней ноте и вернулся от парапета сухим эхом.
— А местные? — спросил он. — Тут стража, лорд, ещё кто-нибудь найдётся. Мы им площадь сожгли.
— Местные нам не помеха, — старший посмотрел на город сверху вниз и презрительно скривил губы. — Но и сидеть посреди этого мусора я не намерен. Поднимаемся на хребет. Вон туда. — Он кивнул на гору над Провалом, где скала торчала над дымкой каменным зубом. — На вершину. Оттуда видно всю котловину. Разобьём лагерь.
— И будем смотреть в дыру, — сказал Тео.
— И будем смотреть в дыру, — согласился старший. — Столько, сколько потребуется. А сидеть нам тут, похоже, до скончания веков.
Он оттолкнулся от плит первым, и Марк ушёл за ним. Тео задержался на секунду, глянул вниз в последний раз и подумал, что мальчишка, скорее всего, сейчас смеётся…
Он прыгнул следом, и три клинка ушли в утреннее небо. Только на этот раз они летели к горе…
Хуберт очнулся от того, что ему вылизывали лицо.
Язык был шершавый, а дыхание пахло рыбой, поэтому мысль о красивой девушке Хуберт отбросил сразу. Эх, последнее время Судьба с завидной частотой била Команды Хэ по рёбрам.
— Живой, — сообщил Хурт и отошёл, брезгливо тряхнув лапой. — Я на всякий случай проверил. Ты храпел так, что верёвки под крышей дрожали, но после площади стоило убедиться.
Хуберт сел. Под спиной хрустнула солома, над головой качались верёвки, а на верёвках висела рыба. Много рыбы. Вяленая, вспоротая вдоль хребта, в рядах от навеса до забора, и с каждой тушки на солому падала блестящая капля жира.
Живот ответил на это раньше, чем голова успела что-то подумать.
Они лежали в чьей-то сушильне у последних домов перед рекой. За забором шумела вода, дальше начинались камыши и низовья. Как они сюда доползли, Хуберт помнил кусками: оранжевый огонь, стену, которая вдруг оказалась за спиной, потом плечо Хельги под своей рукой и голос кота, который вёл их по каким-то канавам, потому что по улицам уже бегала стража. Дальше в памяти зияла дыра размером с ту, что осталась от площади.
Хельга сидела у бочки, привалившись спиной к клёпкам. Коса обгорела до половины, на скуле темнело пятно сажи, а на бедре лежал свёрнутый хлыст. Она смотрела на Хуберта прозрачными глазами и молчала, а это было хуже любого крика.
На бочке стояло клеймо. Хуберт прищурился, прочитал и медленно закрыл глаза.
«Торговый дом Винтерскай. Рыбный двор».
Ну конечно. Куда ещё их могло занести. Полгода они гонялись за этим мальчишкой, а теперь валялись у него на складе, и его рыба капала им на головы. Если бы Хуберт верил в Небеса, он бы решил, что у них там сегодня выходной и они развлекаются.
— Мы живы, — сказал он вслух, потому что кому-то надо было сказать хоть слово.
— Ты заметил, — отозвалась Хельга.
— Я заметил, что мы живы, а его опять нет. — Хуберт потрогал бок и зашипел: рёбра остались на месте, зато кожа под рубахой пошла волдырями. — Хельга, кто это был?
Хельга ответила ему не сразу. Она вытянула хлыст и медленно осмотрела каждое звено.
— Четвёртая ступень, — сказала она. — У всех троих. Я почувствовала это по обрушившемуся давлению, но было уже поздно, я первой на них полезла.
— Мы полезли, — поправил Хуберт.