Сергей Шиленко – Город Гоблинов. Гром - I (страница 28)

Дверь встала.

И тогда у неё освободилась правая рука.

Она не стала ждать меня. Она посмотрела на зажатое запястье, на дёргающиеся когти, потом чуть выше — туда, где в щели, в ладони над зажатой рукой, темнела и хрипела морда, и ударила кинжалом.

Раз. Второй раз, ниже.

Хрип перешёл в бульканье. Когти разжались, нож звякнул о камень внутри, рука обмякла и повисла в щели.

Кира отпустила створку.

Дверь пошла наружу, потому что изнутри её теперь толкал второй — он навалился на своего мёртвого, сталкивая его с дороги. Тело выпало на камень у порога, а следом, через него, полез второй.

Багор Савеля поймал его за ворот.

Старый насосный мастер отступил на здоровую ногу, перенёс вес и потянул. Гоблин перевалился через тело товарища и растянулся на пороге головой наружу, и в этот момент подошёл я, но подошёл к Кире, а не к нему.

Потому что она уже стояла над ним.

Он вставал на четвереньки, вывернув голову, и правая рука у него шарила по камню, ища оброненный нож. Кира наступила ему коленом на плечо — не на спину, на плечо вооружённой руки, придавив её к земле, и ударила сверху вниз, под ключицу.

Он ещё дёрнулся. Она ударила второй раз, туда же, и провернула.

Я стоял в шаге и не мешал.

Плечо она удерживала коленом, Савель держал ворот багром. Я занял открытую дверь: если внутри был ещё кто-то, ему пришлось бы пройти через меня.

Гоблин перестал двигаться.

Кира сняла с него колено, отступила на два шага и села на нижнюю ступеньку лестницы. Стянула сумку с плеча, поставила у ног.

Кинжал она держала на отлёте, от себя, как держат вещь, которую некуда деть.

— Дверь, — сказала она.

Я уже проверял.

Караулка была маленькая: два шага на три, каменные стены, каменный пол. Лежанка из досок у стены, на ней тряпьё. Пустая кадушка в углу. Обглоданные кости и вонь.

Всё.

Третьего там не было.

Я вышел, прикрыл створку и подпёр её выпавшим телом, чтобы не хлопала.

— Чисто, — сказал я. — Двое их было.

Савель опустил багор и тяжело сел прямо где стоял — на приступку у стены. Он подтянул к себе левую ногу, ощупал сапог и стал перевязывать голенище ремешком: тот расхлябался, и голенище съезжало на кровоподтёк.

— Шестнадцать, — сказал он и потряс головой, будто сам себе не верил. — Я, пока шли, считал. Пятеро у колодца, двое под плитой, семеро на настиле, эти двое. Шестнадцать.

— Четверых из них Кира взяла, — я кивнул на неё и отодвинул ногой выпавший нож подальше от ступени.

Савель посмотрел на Киру и присвистнул.

— У нас тут по семь-восемь ходило, — сказал он. — Две недели одни и те же морды. Значит, всё? Значит, кончились?

— Значит, вы знали, сколько их ходит мимо вас, — сказал я. — А сколько их всего — вы не знаете.

Он посмотрел на меня снизу вверх, помолчал и кивнул.

— Твоя правда.

Я подошёл к Кире.

Она сидела на ступеньке, поставив локти на колени, и всё ещё держала кинжал от себя. Пальцы у неё были в крови по вторую фалангу и не разжимались.

Я протянул руку за кинжалом. Кира разжала пальцы только со второй попытки. Я вытер клинок о куртку убитого и вернул ей рукоятью вперёд. Она достала карту и убрала оружие.

— Двенадцать теперь, — Кира сжала и разжала пальцы, убрала карту. — По четыре за этих.

Она ещё раз глянула на порог. Села ровнее, убрала прилипшую ко лбу прядь.

— До второго восемь осталось.

— Доберёшь, — я подал ей сумку, которую она оставила у ступени. Она взяла её уже без дрожи.

Тридцать четыре очка и два свободных очка параметров так и висели в таблице. Тратить их здесь, среди трупов, пока Савеля не довели до своих, я не стал.

Савель опёрся на багор и кивнул на створку:

— Удержала ведь. Я думал, снесёт тебя.

— Я тоже, — она попробовала поднять левую руку и скривилась.

Я оттянул рукав. На предплечье наливалась красная полоса, кожа цела.

— Пальцами пошевели. Теперь согни.

Кира пошевелила пальцами, согнула руку и отобрала её.

— Двигается. Только не трогай пока.

— У Дениса холодное приложим, — я опустил рукав. — Савель, подняться можешь?

Пока он вставал, я поднял с камня свалившийся тесак.

Клинок в полторы ладони, тяжёлый к концу, с щербиной у обуха. Возиться с ним сейчас не хотелось.

Я положил его обратно.

— Савель. Обратно к решётке как?

Он показал багром вверх по лестнице.

— По настилу до конца, там сойти и налево. Или низом, но низ упирается во двор, а через двор я тебе не советую.

— Что за двор?

— Проездной. Два выхода, один вниз к решётке вдоль подпорной стены, другой наверх, к рынку. Место открытое.

Я хотел спросить ещё, но не успел.

Наверху, на настиле, стукнуло.

Один удар — подошва по доске, и сразу тишина; так стучит тот, кто понял, что стучать не надо.

Я поднял голову.

На верхнем краю лестницы, там, откуда десять минут назад спускались пятеро, стоял человек.

Высокий — выше меня, в такой же серо-бурой куртке, как у нас с Кирой, с топором в правой руке. Плечи у куртки были ему широки и висели пустыми. Светлые отросшие волосы падали на лоб, слипшись у виска.

Над ним стояло зелёное.

Он смотрел вниз — на тела у порога караулки, на Савеля с багром, на Киру, сидящую на ступеньке, и на меня.

Потом выше — на метку.