Сергей Шаповалов – Тень за минаретом (страница 2)

После завтрака она пошла гулять. Территория отеля была огромной, ухоженной, почти неестественной в своём совершенстве: ровные ряды пальм, подстриженные кусты, газоны такой зелени, какая не снилась и английским паркам. Садовники в соломенных шляпах поливали цветы, и вода в лучах солнца рассыпа́лась радужной пылью.

У выхода за территорию она заметила мопед. Старенький, потрёпанный, он стоял у служебных ворот, и рядом с ним сидел на корточках молодой турок — курил и смотрел в телефон. На нём была выцветшая футболка, джинсы с протёртыми коленями и разношенные кроссовки. Рядом, пристёгнутый к багажной решётке, стоял термокороб с логотипом какой-то кебабной.

Он поднял глаза. Глаза были чёрные, быстрые, цепкие.

— Эй, — сказал он по-английски. — Ты русская?

Елена остановилась.

— Русская.

— Я знал. — Он улыбнулся. Улыбка была мальчишеская, открытая, не вязавшаяся с жёсткой линией челюсти и тёмной щетиной на щеках. — Русские всегда ходят с таким лицом. Скучают.

— Я не скучаю.

— Скучаешь. — Он затянулся, выпустил дым. — Пять звёзд, всё включено, а лицо как на похоронах.

Елена не нашлась что ответить. Он был прав, и правда эта прозвучала обидно и неожиданно.

— Меня зовут Кемаль, — сказал он, поднимаясь. — Я тут еду вожу. Для персонала. Не туристам. Туристы едят в ресторанах. — Он кивнул на термокороб. — А персонал — вот это. Лахмаджун, кебаб. Хочешь попробовать?

— Я только что с завтрака.

— Тот завтрак — не еда. — Он сморщил нос. — Пластик. Турецкая еда — это другое. Я тебя угощу. Бесплатно. — Он подмигнул. — В честь знакомства.

Она покачала головой, но улыбнулась.

— Спасибо, не надо.

— Тогда кофе. Настоящий турецкий кофе. Здесь такого не варят.

— Я не пью кофе.

— Тогда чай. Чай ты пьёшь?

Чай она пила. И почему-то согласилась. Может быть, оттого, что этот парень был первым человеком за последние сутки, который говорил с ней не как с гостьей, не как с клиенткой, не как с пунктом в списке, а как с живым человеком. Или оттого, что в его глазах горел какой-то живой, почти детский огонёк, которого она давно не видела ни у кого из своего окружения.

Они сидели на парапете у служебной парковки, пили чай из маленьких стеклянных стаканчиков, и Кемаль рассказывал. Он говорил по-английски плохо, с сильным акцентом, путал артикли и времена, но в его речи было что-то подкупающее — может быть, та самая прямота, которую Елена так редко встречала в Москве, где каждое слово проходило тройную фильтрацию. Он рассказывал про Анталью, про то, что туристы видят только фасад, декорацию, «как в кино», а настоящая Турция совсем другая. Про свою деревню в горах, куда он иногда ездит к родителям. Про то, что в отеле работает его двоюродный брат — барменом в лобби-баре, — и поэтому Кемаля пускают на служебную территорию.

— Ты видишь только это, — он обвёл рукой пальмы, бассейны, белые корпуса отеля. — Но это не Турция. Это… как сказать… декорация. Disneyland. А Турция — там. — Он махнул рукой куда-то в сторону гор. — Хочешь, покажу?

Елена посмотрела на него. Чёрные глаза смотрели прямо, без смущения, без подобострастия. В Москве на неё так не смотрел никто.

— Когда? — спросила она.

— Завтра. Утром. У меня выходной. Поедем на мопеде. Я покажу тебе горы, настоящую деревню, речку. Там красиво. Не как здесь. По-настоящему.

Она колебалась ровно секунду. Может быть, две. Здравый смысл подсказывал, что соглашаться на поездку с незнакомым курьером в чужой стране — глупо и опасно. Но здравый смысл говорил голосом матери. А голос матери Елена слушала всю жизнь — и вот к чему это привело: к золочёной клетке, к помолвке с человеком, которого она не любила, к отпуску, который был вовсе не отпуском, а побегом от самой себя.

— Хорошо, — сказала она. — Покажи.

Кемаль улыбнулся, и в его улыбке ей почудилось что-то новое — не просто мальчишеская радость, а какой-то глубинный, тёмный огонёк, мелькнувший на дне чёрных глаз. Но она не придала этому значения. Солнце, чай, жара, гортанная турецкая речь вокруг — всё это притупляло бдительность, усыпляло, погружало в сладкое, вязкое оцепенение.

Она вернулась в номер. Включила кондиционер на полную мощность, легла на кровать и долго смотрела в потолок. Где-то там, за стеклянной стеной отеля, шумело море. А где-то ещё дальше, за горами, лежала другая страна — настоящая, если верить Кемалю. Страна, которую она хотела увидеть.

Она ещё не знала, что эта страна её поглотит.

Глава 2. Поворот не туда

Он ждал её у служебных ворот в семь утра. Солнце ещё только поднималось из-за гор, и воздух был по-утреннему прозрачен, ещё не отяжелевший от дневного зноя. Мопед стоял тут же — старенький «Хонда», краска на боках облупилась, сиденье потрескалось, но колёса были новые, и это внушало смутную надежду.

Кемаль курил, прислонившись к мопеду, и, увидев Елену, расплылся в улыбке.

— Не передумала, — сказал он одобрительно. — Русские девушки смелые.

— Русские девушки глупые, — ответила она, но улыбнулась в ответ.

На ней было лёгкое платье и сандалии — наряд, совершенно не приспособленный для горной дороги, но она об этом не думала. В голове стоял лёгкий, приятный туман, какой бывает после бессонной ночи, когда решение уже принято и обратного хода нет.

Она села позади него. Мопед затарахтел, выпустил сизое облачко дыма и покатил, набирая скорость. Выехали со служебной парковки, миновали шлагбаум, свернули на трассу.

Первые полчаса ехали вдоль побережья. Слева — море, бескрайнее, синее, сливающееся у горизонта с небом. Справа — отели, белые, многоэтажные, сверкающие стёклами. Потом отели кончились, и начался город — настоящий, не туристический: узкие улочки, облупившиеся фасады, верёвки с бельём, натянутые между балконами, вывески на турецком, крики торговцев, запах жареной рыбы и специй. Мопед петлял между машин, лавировал, нырял в какие-то проулки, и Елена вцепилась в плечи Кемаля — не от страха, а скорее от неожиданности. Плечи были твёрдые, горячие, и от его футболки пахло табаком и потом — запахом не противным, а каким-то живым, настоящим.

Город кончился внезапно. Дорога пошла вверх.

Серпантин начался сразу за последними домами. Асфальт сменился грунтовкой, грунтовка — каменистой тропой. Мопед гудел, надрывался, но полз вверх, к перевалу. Горы подступали со всех сторон — серые, поросшие колючим кустарником, кое-где расцвеченные пятнами диких цветов. Воздух стал суше, резче, в нём появился запах пыли и каких-то трав — горьких, пряных. Елена вдыхала этот воздух, и ей казалось, что с каждым вдохом из лёгких выходит что-то московское, спёртое, накопившееся за годы.

Они поднялись на перевал. Кемаль заглушил мотор и кивнул: смотри. Внизу, далеко-далеко, лежала Анталья — белая, плоская, как рассыпанная соль. Море уходило за горизонт. А за перевалом открывалась совсем другая картина: долина, зелёная, холмистая, с крошечными деревушками, прилепившимися к склонам, и тонкой ниткой реки на дне.

— Вот, — сказал Кемаль. — Это Турция. Настоящая.

Она молчала. Говорить не хотелось. Хотелось стоять и смотреть, и дышать, и чувствовать, как ветер треплет волосы, как солнце печёт плечи, как внутри что-то медленно, нехотя оттаивает.

Они поехали дальше. Миновали деревню — несколько домов, мечеть с единственным минаретом, стадо овец, перегоняемое через дорогу. Старик-пастух поднял руку в знак приветствия. Кемаль что-то крикнул ему по-турецки. Елена не поняла, но в голосе Кемаля ей послышалась какая-то новая интонация — более жёсткая, хозяйская.

Потом был обед. Кемаль остановился у придорожного кафе — даже не кафе, а навеса с пластиковыми столами, где старик в засаленном фартуке жарил на мангале кебаб. Они сидели на деревянных скамьях, ели руками, запивали айраном из глиняных кружек. Мясо было жёсткое, пряное, обжигающее рот. Мухи вились над столом, и Елена отмахивалась, но без раздражения. Здесь всё было иначе. Здесь не было отельного лоска, не было «шведского стола» с пирамидами креветок, и именно поэтому здесь было хорошо. По-настоящему.

После обеда Кемаль предложил подняться ещё выше — к водопаду, о котором знают только местные.

— Там никого нет. Вообще. Рай, — сказал он и снова подмигнул.

Она согласилась. Внутри шевельнулось что-то похожее на тревогу — но слабо, едва различимо. Солнце, жара, усталость, айран, горный воздух — всё это притупляло бдительность, как лёгкое опьянение.

Водопад был и правда райским местом. Узкое ущелье, заросшее буком и диким инжиром. Вода падала с десятиметровой высоты в каменную чашу, прозрачную до самого дна. Вокруг — ни души. Только шум воды и цикады.

Елена сбросила сандалии и вошла в воду. Ледяная, обжигающая — после дорожной пыли и пота это было почти больно, но боль была приятной, отрезвляющей. Она стояла по колено в воде и смеялась — сама не зная чему.

А потом Кемаль подошёл. Он вошёл в воду прямо в джинсах, не снимая футболки, и встал рядом — слишком близко. От него пахло потом, табаком, дорожной пылью. Он взял её за руку — просто взял и всё, без спроса, без церемоний. Его ладонь была шершавой, мозолистой, совсем не такой, как у Серёжи.

Она не отдёрнула руку.

Она подумала о Серёже — и эта мысль промелькнула и исчезла, как тень птицы над водой. Серёжа остался где-то далеко, в Москве, в мире кондиционированных офисов, смс-сообщений, списков гостей на свадьбу. Здесь его не было. Здесь вообще ничего не было — только шум воды, запах инжира и эта шершавая ладонь, державшая её руку.